Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 22 из 31

«Только бы не обессилеть, только бы не заболеть, — ложась спать на голые четырехъярусный нары, думал летчик. — Победа близится с каждым днем. Только бы не вывели из строя...»

Июньским утром после завтрака раздалась команда строиться. Ворожцов стоял в первой шеренге на правом фланге колонны. Сюда он продвинулся за счет многих выбывших. Как обычно, рабочую силу внимательно осмотрели. Раздался знакомый голос немца, который ежедневно выкликал очередных кандидатов в газовые камеры:

— Ворожцов Аркадий! — прочитал он по списку. — Два шага вперед!

Летчик вышел, встал и почувствовал, что ноги вот-вот подсекутся и он упадет.

— Как настроение? Как здоровье?

— В норме.

— Говорите, чтобы нам было понятно.

— Хорошо чувствую себя.

— Гут. Работать можете?

— Могу.

— Гут. Вставайте на тротуар.

Отобранных четыреста наиболее физически крепких каторжников раздели догола, чтобы они не упрятали что-либо в лохмотьях, еще раз оглядели так, как барышники оглядывают скот, и нагим четырехколонным строем прогнали через весь двор до проходной будки. Здесь им выдали деревянные колодки и застиранные хлопчатобумажные полосатые костюмы.

Все четыреста человек прошли дополнительную двухнедельную фильтрацию в Маутхаузене. А оттуда «достойные» попали в лагерь тихого австрийского городка Линц, расположенного на берегу Дуная.

В Линце Аркадий Ворожцов быстро нашел верного друга, лагерного подпольщика коммуниста Павла Семеновича Бурду. В прошлом секретарь райкома партии в Кабардино-Балкарской республике, он на фронте стал полковым политработником. В разгар битвы на Волге, когда враг рвался к ее берегам, в тяжелой схватке у завьюженного снегом села Бузиновки капитану Бурде перебило левую ногу. Обстановка сложилась так, что отступающий полк не сумел подобрать всех раненых. Остался на окраине Бузиновки и секретарь партийного бюро полка Павел Бурда. Его приютили местные жители. Они лечили раненого, кормили, кто чем мог. Но немецкие ищейки выследили советского офицера и увезли его в город Миллерово. Павел Семенович, как и Аркадий Ворожцов, прошел, многие лагерные фашистские застенки. Судьба его бросала в Мозбург и Дахау, в Маутхаузен и, наконец, в Линц.

Худой, густо поседевший в тридцать пять лет, хромой после ранения, Павел Бурда никогда не отчаивался ни от пыток, ни от голода. Природа щедро наделила его крестьянским остроумием, умением злословить в адрес недоброжелателей, с удалым юмором рассказывать житейские побывальщины.

Шагая по лагерю в столовую, Бурда заметил подавленное настроение Ворожцова. Нагнал его, взял его под руку, подстроился к шагу, заглянул в лицо и выложил:

— А еще в авиации служил. И тебе не стыдно?

— Не пойму, Павел Семенович, на что ты намекаешь?

— На то, что небритый. В летчиках мы привыкли видеть самых форсистых людей. Они для нашего брата, пехоты, должны пример показывать. А он отрастил бороду. Стыд один.

— Побреюсь сегодня же, Павел Семенович, — согласился Аркадий. — Хоть и охоты нет, а побреюсь, чтобы ты не журил меня.

— А ты не для меня это делай, а для себя.

Кто-то обиделся на плохую пищу. Павел Бурда вмешался:

— А ты хотел, чтобы здесь сальный откорм делали. Да разве так бывает в плену? А потом и выработка у нас низковата. Согласен со мной?

Разговаривая так, коммунист-подпольщик выявлял на строение пленного и, если тот оказывался подходящим, вербовал его в свою группу.

В Линце он сколотил надежное подпольное ядро из верных людей. Они распространяли в лагере сводки о наступлении советских войск, на клочках бумаги либо на обрывках от нижнего белья писали молнии, призывающие к диверсиям и тайной расправе над лагерными изуверами.

Дни установились ясные, безветренные, жаркие. А в цехах завода лета не чувствовалось. Солнце сюда не заходило — ему закрывали доступ соседние заводские корпуса. Там, где работали военнопленные, целую смену горело электричество. Запах окалины и жженого масла, казалось, въелся во все стены, во все поры цементного пола.



Редко выпадала передышка в работе. Но стоило появиться таким минутам, каждый быстро выбегал на самый солнцепек.

Выйдя во двор, Аркадий Ворожцов вдохнул всей грудью чистый теплый воздух, посмотрел из-под ладони на солнце, обвел взглядом голубое-преголубое небо и сказал:

— Вот бы сейчас полетать! Отвел бы душу!

— И скильки вже не литаешь? — поинтересовался широкоскулый, щербатый от цинги украинец.

— Ровно два года, В этот день в такую же погоду меня схватили на берегу Волги. Два года! Если бы мне раньше сказали, что придется сидеть в тюрьме хотя бы с полгода, я бы тому человеку ответил — не выживу.

— И уси так думали. И уси живем, и будемо жить, — добавил украинец. — А там, бачишь, союзники вспомнять про нас.

Союзники вспомнили.

Только узники возвратились в цех, как металлически пронзительно, с завыванием заревели сирены, оповещая о воздушной тревоге. Пленных, чтобы не разбежались, загнали в туннель, по которому проходил заводской кабель и теплоканализационная сеть.

Налет американской авиации длился почти час. Одна бомба угодила в заводскую теплотрассу, и в туннель хлынула горячая вода. Она стремительным ручьем начала заливать корытообразное дно.

К счастью, вторая бомба упала неподалеку, проломила бок туннеля и образовала узкую брешь. Первым через нее выбрался во двор тот украинец, который на перерыве завел разговор про союзников. Он на бегу схватил попавшийся под руки лом, прыгнул в котлован, откуда дверь вела в подземелье, разворотил запертый на замок засов и выпустил узников. Самолеты по-прежнему летали над городом, а люди, забыв о страхе, принялись качать спасителя.

В тот день в лагере (а он находился близ завода) бомбовыми ударами разрушило несколько бараков, широко разбросав саманные стены и деревянные стропила. Охрана попряталась. И многие из пленных, что отдыхали после ночной смены, воспользовались удобным случаем и убежали.

Аркадий Ворожцов и его друг и наставник Павел Бурда радовались и горевали после бомбежки. Радовались тому, что счастливчики оказались на воле, что фашистам нанесен новый чувствительный урон, а победа над врагом приблизилась еще на один шаг. Горевали из-за того, что им не представилась возможность для побега.

— Но ведь, надо думать, сегодняшняя бомбежка не последняя, — успокаивая себя и товарища, говорил Бурда. — Согласен со мной?

— С тобой, Павел Семенович, я согласен всегда. Только ждать-то надоело.

Назавтра вечером, сидя во дворе на скамейке, Бурда шепнул Ворожцову:

— Сегодня беремся за новое дело...

— За какое? — заинтересовался Аркадий.

— Хотим сделать подкоп из барака под стену двора. Дело надежное, но рискованное. Ты готов нас поддержать?

— Готов, Павел Семенович. Только чем копать-то?

— Подручными средствами, — ухмыльнулся Бурда.

Ночью Ворожцов и двое комсомольцев спустились в барачное подполье, переоделись в специально приготовленные костюмы и железными мисками принялись рыть проход для побега. Требовалось проложить туннель длиною не больше двенадцати метров.

Первая ночь принесла большое удовлетворение. Пройдено больше метра. В лагерных условиях такую проходку можно назвать скоростной. Если продвигаться такими темпами, потребуется одна декада. Разве это срок в сравнении с тем, сколько длится каторга!

Но дальше так не пошло. Проход рылся малогабаритный. Земли же набралась целая гора. Чтобы выгрести ее из туннеля и перетаскать ведром в другой конец подполья, уходило много времени. Однако люди шли к цели упорно, настойчиво.

Бурда, имея в активе немалую группу пленных, ежедневно наряжал на подкоп самых проверенных, самых надежных.

Работы велись около месяца. Туннель пролег до самой лагерной стены. Еще пройти пару метров, и — все готово. Но беда подкараулила подпольщиков. Ночью в разгар работы туннель обвалился у самой стены. Это насторожило охранника. Он втихомолку оповестил начальников. Пленных, которые трудились в роковую ночь, поймали и повесили во дворе лагеря перед строем заключенных. Костлявые, посиневшие трупы почти двое суток качались на ветру, чтобы устрашить тех, кто лелеял мечту о побеге.