Страница 67 из 73
Фильм "Завещание доктора Мабузе" уступает "М". В нем громоздятся друг на друга тщательно воспроизведенные кинематографические ужасы. В те моменты, когда Баум полностью идентифицируется с Мабузе, зловещий призрак того с точностью часового механизма возникает перед Баумом. Поскольку нагнетание страшных эффектов имеет обратное действие, неоднократное появление Мабузе на экране сообщает фильму известную монотонность, а не увеличивает его напряжение. Однако есть в "Завещании" два замечательных эпизода, которые свидетельствуют, по словам американского критика Германа Вейнберга, о "сверхъестественной способности Ланга извлекать ужас из самых простых вещей". Первый эпизод открывает фильм: на экране показывается человек, прячущийся в заброшенной мастерской, которая почти сотрясается от заунывного, неотвязного гуда. Страх этого человека и необъяснимый, пугающий шум призваны для того, чтобы внушить беспокойство зрителю, который еще не понимает, что человек следит за фальшивомонетчиками Баума и что гудит печатный станок. Трудно передать более выразительно ощущение жизни в условиях террора: в атмосфере эпизода как бы чувствуешь дыхание неотвратимой гибели, но не знаешь, когда и где тебе на голову опустится топор. В другом эпизоде изображается тот же человек, выслеживающий преступников, один из сыщиков Ломана. Побывав в лапах бандитов, эта жертва садистского изуверства Баума сходит с ума и проводит дни в палате его психиатрической лечебницы. Он воображает, что живет в пустоте, и стоит Ломану приблизиться к нему, как он в паническом страхе забивается в угол и ужасным голосом поет: "Глория! Глория!" Эту пустоту Ланг сумел воссоздать осязаемо-реальной. Прозрачные стеклянные стены обступают безумного сыщика, — их переливчатая невещественность порождает ужасы, еще более впечатляющие, чем ужасы преступного мира.
У доктора Геббельса были, конечно, все основания запретить фильм Ланга. Однако трудно себе представить, чтобы средний немец мог уловить аналогию между преступной шайкой на экране и бандой Гитлера. Но даже если немцы и схватывали ее, фильм вряд ли воодушевлял их дать отпор нацистам: ведь Ланг настолько увлекся искусным воспроизведением завораживающей власти Мабузе и Баума, что фильм его скорее отражал их демоническую неотразимость, нежели душевное превосходство их оппонентов. Ломан действительно сокрушает Баума, но победитель лишен в фильме какого бы то ни было ореола, подобно своему предшественнику, доктору Венку, выследившему преступников в первом фильме Ланга о Мабузе. Ломан в "Завещании" довольно бесцветная фигура полицейского служаки и в таком качестве неспособен представлять силу, могущую решительно вмешаться в политику. Победа Ломана лишена мощного нравственного резонанса. Как часто бывает у Ланга, закон побеждает, но беззаконие отливает манящим блеском. Этот антинацистский фильм Ланга свидетельствует о том, что нацистский дух завладел немецкой душой, недостаточно вооруженной для того, чтобы превозмочь его бесовскую притягательность.
Глава 21. Национальный эпос
Вторая крупная группа догитлеровских фильмов служила отдушиной для господствующих авторитарных настроений. Эти ленты не замечали страданий немецкого народа и, конечно, были далеки от модели поведения, предполагающей человечность, прогресс и демократию.
В центре внимания этих картин находилась отдельная личность. Обычно они прославляли какого-нибудь потенциального или отъявленного мятежника, не гнушаясь, впрочем, такими личностями, как герой войны и всемогущий вождь. Иногда центральный персонаж этих фильмов замещал собою всех троих.
Скрытое тяготение к теме мятежа проскальзывает даже в фильмах, сюжет которых или внешние признаки никак с нею не ассоциировались. Одной из таких лент была "Убийца Дмитрий Карамазов" (1931), поставленная режиссером Федором Оцепом.
Этот фильм догитлеровского периода, не имеющий ничего общего с псевдорелигиозными настроениями картины "Карамазовы" 1920 года, использовал роман Достоевского только для того, чтобы драматизировать историю Дмитрия Карамазова. Порывистый молодой Дмитрий — Фриц Кортнер[137]- внезапно бросает богатую невесту и заводит любовную связь с содержанкой Грушенькой, которая водит за нос Карамазова-старшего, обещая выйти за него замуж. Этот выживший из ума старый дурак, без памяти влюбленный в Грушеньку, сулит ей огромное наследство, если она поддастся на его уговоры. Дмитрий в ярости замышляет убить отца, но в последний момент отвращается от преступной мысли. Пока Дмитрий мчится на тройке к Грушеньке, старика Карамазова приканчивает его слуга Смердяков (Фриц Расп), зловещий эпилептик, охочий до хозяйских денег, спрятанных за киотом. Когда Грушенька решает стать любовницей Дмитрия, о совершенном преступлении еще никто не знает. После того как счастливый кутила проводит пьяную ночь с Грушенькой и собутыльниками в доме свиданий, его арестовывает полиция по подозрению в отцеубийстве. И хотя Смердяков кончает с собой в петле, суд не верит в невиновность Дмитрия и отправляет его на каторгу в Сибирь, а Грушенька, замечательно сыгранная Анной Стэн, едет за ним следом.
Сюжет фильма имел мало общего с романом Достоевского, Оцеп решил не прибегать к русским "монтажным" приемам, за исключением, пожалуй, превосходного эпизода катания на тройке, где он стремительно монтировал верхушки летящих деревьев с мелькающими лошадиными копытами, чтобы создать впечатление быстрой езды. Но такой монтаж много раз появлялся на европейском экране. В целом фильм "Убийца Дмитрий Карамазов" был поставлен по образцу немецких немых фильмов. Неодушевленные предметы властно вмешиваются в действие, где кипят человеческие страсти. Сияющие часы с четырьмя качающимися маятниками — единственный свидетель в том эпизоде, где Дмитрий вначале обвиняет Грушеньку в соблазнении его отца, а несколько позже уходит от нее, став ее любовником. Часы появляются, когда Дмитрий находится один в комнате, следят за бурной размолвкой влюбленных и снова возникают на экране в момент их первого поцелуя.
Поставленная на заре звукового фильма, эта лента отличается напыщенной, театральной игрой актеров, постоянно впадающих в декламацию. Но зрительный ряд картины еще не превратился в придаток диалога, и в одном эпизоде Оцеп поистине кинематографически сочетает звуковой и пластический материал. Когда Грушенька признается Дмитрию в любви, они оба хохочут от счастья, и этот смех так заразителен, что все обитатели дома свиданий начинают смеяться тоже. Но едва гул голосов замирает за кадром, на экране крупным планом всплывает огромный канделябр — море теплящихся свечей колеблется, предваряя возникающую следом попойку с пальбой, плясками и песнями.
Если лишить фильм его русского антуража, "Убийца Дмитрий Карамазов" — совершенный двойник уличных фильмов, которые в период стабилизации отражали в сомнамбулической форме тоску по авторитарному режиму. Дмитрий — мятежный сын, разгулявшиеся инстинкты гонят его из буржуазного надежного пристанища на опасную улицу. Грушенька же — очередной вариант проститутки, воплощающей в себе источник любви в холодном, безучастном мире. Фильм Оцепа можно было бы счесть последышем уличных фильмов, если бы не его финал, который свидетельствует об изменении психологической модели поведения. Хотя "Асфальт" и другие уличные фильмы заканчивались обещанием того, что насаждаемый ими бунт будет иметь продолжение, мелкобуржуазные отщепенцы в конце концов возвращались в плюшевые гостиные, из которых бежали. В финале "Убийцы Дмитрия Карамазова" бунт не только выражал надежду, но означал совершающийся факт. В отличие от своих нерешительных предшественников Дмитрий налаживает с Грушенькой совместную жизнь, а его повиновение неправому судебному приговору отнюдь не равнозначно вынужденному подчинению жизни. Напротив, оно говорит о решимости Дмитрия раз навсегда порвать с родительским миром. Он мятежник в полном смысле слова. Поскольку он не единственный убежденный бунтовщик на тогдашнем немецком экране, этот новый вариант "уличного фильма", пожалуй, свидетельствовал о том, что в предгитлеровские дни идея бунта носилась в воздухе. Примечательно, что дух насилия, пронизывающий фильм, воплощается в самом Дмитрии.
137
Кортнер, Фриц (1892–1970) — немецкий актер. Играл на сценах Вены, Маннгеймз, Дрездена и Гамбурга. С 1919 по 1933 г. работает в театре М. Рейнгардта. Он стал одним из известнейших актеров немецкого кино главным образом благодаря созданным им зловещим образам в экспрессионистских фильмах "Дантон" (1920), "Черная лестница" (1921), "Тени" (1922), "Руки Орлака" (1925), "Ящик Пандоры" (1929). После прихода нацистов к власти Ф. Кортнер эмигрировал из Германии в США, где снялся в фильмах "Банда Гитлера" (1944), "Острие бритвы" (1946), "Высокое окно" (1947). По возвращении на родину он поставил несколько фильмов, в том числе "Вызов" (1949) и "Сараево" (1955), ставил на берлинской сцене пьесы Шекспира, Стриндберга и Ибсена.