Страница 6 из 133
Думаю, я даже имела некоторый талант и из меня вполне могла бы получиться сносная актриса. Эта способность позволяла мне добиваться от людей того, что мне было нужно. Мои сестры и братья в большинстве своем были умнее меня, но они не знали, как добиться того, чтобы матушка сменила гнев на милость, как это делала я. Мне это удавалось благодаря моей наивности, моей невинности, как они это называли. Кроме того, этому способствовала, конечно, и моя внешность. Я была похожа на маленькую фею. Французский посол, который постоянно высказывал свое мнение о моей внешности своим хозяевам в Версале, описывал меня как «лакомый кусочек». Однако я не думаю, чтобы это полностью соответствовало действительности. Я обладала способностью, хотя, разумеется, крайне поверхностно, оценить некоторые специфические черты характера другого человека, и это позволяло мне заранее знать, насколько далеко я смогу зайти в своих отношениях с ним. Так что, увидев аббата Вермона, я сразу же почувствовала облегчение.
Он, несомненно, был высокообразованным человеком, а значит, должен был ужаснуться моему невежеству. Так оно и случилось. И тут уж ничего нельзя было поделать! Я кое-как могла говорить по-итальянски и по-французски, используя при этом множество немецких выражений. Мой почерк был просто ужасен. Из истории я знала очень мало, а из французской литературы, знание которой герцог Шуазельский считал совершенно необходимым, — вообще ничего. Пела я довольно хорошо, любила музыку, а танцевала, по словам Новерра, comme un ange[1]. Кроме того, я была эрцгерцогиней от рождения. Находясь в салоне моей матушки, я, казалось, инстинктивно чувствовала, с кем мне следует поговорить, а кому лишь кивнуть головой. Это было присуще мне. Правдой было и то, что в уединении моих комнат я была иногда слишком фамильярной со слугами. Если у кого-либо из них были маленькие дети, я любила играть с ними, так как я обожала детей. Помню, когда Каролина говорила мне, что замужество для нее ненавистно, я напоминала ей о том, что замужество прежде всего означает появление детей, а ради того, чтобы иметь их, стоит вынести любые неудобства. Хотя я была более приветлива со слугами, чем остальные члены моей семьи, они редко злоупотребляли этим, так как у меня была особая манера держаться, присущая лишь королевским особам. Моя матушка была осведомлена об этом. Вероятно, она полагала, что лучше не пытаться что-либо изменить.
Аббата Вермона никак нельзя было назвать красивым. Тогда он даже показался мне стариком, но сейчас я сказала бы, что он был скорее мужчиной средних лет, когда приехал в Вену. Прежде он служил библиотекарем, и мне сразу стало ясно, что он в восторге от того, что именно его выбрали и назначили на роль моего учителя. Я начинала осознавать, в какую важную персону превратилась, готовясь к замужеству, делавшему меня дофиной Франции, которая впоследствии имела шанс очень быстро стать королевой, то есть занять одно из самых высоких положений в мире, на которое только могла претендовать женщина. Совсем другое дело — быть эрцгерцогиней в Австрии. Иногда все это слишком сильно тревожило меня, поэтому, в соответствии со своим характером, я старалась поменьше об этом думать.
Несмотря на то, что аббат был изумлен моим невежеством, он отчаянно хотел угодить мне. Актеры и мой прежний учитель танцев тоже хотели понравиться мне, потому что я была привлекательной девушкой. Но аббат Вермон хотел понравиться мне потому, что в один прекрасный день я могла стать королевой Франции. И я отдавала себе отчет в этом различии между ними.
Вскоре стало ясно, что он совсем не привык к жизни во дворце. Хотя наши дворцы в Шонбрунне и Хофбурге не шли ни в какое сравнение с Версалем и с другими chateau[2] и дворцами во Франции, аббат Вермон ясно давал понять, что в его глазах они были величественными. Он воспитывался в деревне, где его отец служил врачом, а брат — акушером. Сам он стал священником и никогда бы не возвысился до своего теперешнего положения, если бы не покровительство архиепископа.
Зная о его желании понравиться не только моей матушке, но и мне, я была вполне довольна своими занятиями с аббатом. Мы вместе читали и занимались в течение часа каждый день. Он считал, что этого будет вполне достаточно, потому что знал, что дольше я все равно не выдержу, начну скучать или злиться. Много времени спустя, когда я беседовала о тех днях с мадам Кампан, которая тогда была не только моей первой камеристкой, но и подругой, она указала на тот вред, который принес мне Вермон. Она не выносила аббата и считала, что на нем лежит часть вины за все, что произошло с нами. Вместо того чтобы самым беззаботным образом читать вместе со мной книги, позволяя при этом мне прерывать чтение для того, чтобы передразнивать разных людей при дворе, о которых мне напоминало то или иное место в повествовании, ему следовало бы дать мне полное представление не только об основах французской литературы, но и о манерах и обычаях этой страны. Он должен был подготовить меня к жизни при дворе, частью которой мне предстояло стать. Если это было необходимо, надо было заставить меня заниматься весь день напролет (невзирая ни то, насколько непопулярным это могло сделать самого мсье Вермона). Мне следовало преподать кое-что из французской истории и рассказать о народе Франции. Я должна была узнать о том ропоте недовольства, который чувствовался уже задолго до моего приезда туда. Моя дорогая Кампан была настоящим bas bleu[3]. Она ненавидела Вермона и любила меня. Более того, она в то время отчаянно беспокоилась за меня.
Так что, хотя матушке и пришлось заменить моих актеров на священника, в конце концов, эта замена была не так уж плохи, и ежедневные часовые занятия с Вермоном проходили достаточно приятно.
Меня никак не хотели оставить в покое. Мой внешний вид постоянно обсуждался. Почему? Я удивлялась, думая о жене Иосифа с ее коренастой фигурой и красными пятнами. У меня был прекрасный цвет лица, тонкий и нежный; очень густые волосы. Одни называли их золотистыми, другие — каштановыми, а некоторые — рыжими. Французы назвали бы их blonde cendre[4]. Впоследствии в парижских магазинах выставляли золотистый шелк и называли его vheveuv de la Reine[5]. Но мой слишком высокий лоб вызывал ужас. Матушка была обеспокоена, потому что принц Стархембургский, наш посол во Франции, сообщал: «Этот незначительный изъян, возможно, окажется существенным, когда высокие лбы выйдут из моды».
Я, бывало, сидела перед зеркалом, разглядывая свой вызывающий всеобщее раздражение лоб. Я никогда не делала этого раньше, до тех пор, пока не заметила, что мой лоб непохож на лбы других людей. Вскоре из Парижа прибыл мсье Ларсеннер. Он покудахтал над моими волосами, недовольно нахмурился при виде моего лба и принялся за работу. Он испробовал все виды причесок и наконец решил, что если мои волосы уложить в высокую прическу надо лбом, то лоб по сравнению с прической будет казаться ниже. Он затянул мои волосы так, что мне стало больно, и закрепил их с помощью шиньона такого же цвета, как мои собственные волосы. К моему негодованию, я была вынуждена носить его, но, как только мсье Ларсеннер уходил, я сразу же ослабляла шпильки. Некоторые придворные моей матушки полагали, что такая прическа была мне не к лицу. Но старый барон Нени высказал предположение, что, когда я приеду в Версаль, все дамы станут убирать свои волосы a la Dauphine[6]. Замечания, подобные этому, всегда причиняли мне боль, потому что они напоминали мне о том, что все ближе и ближе подходят великие перемены в моей жизни. Я изо всех сил старалась не думать об этом, сосредоточившись на треволнениях, связанных с новыми прическами и танцевальными па, а также на том, как отвлечь аббата Вермона от книги, которую мы читали, чтобы изображать сценки, имитирующие поведение того или иного человека при дворе.
1
Как ангел (фр.).
2
Замками (фр.).
3
Синим чулком (фр.).
4
Светло-пепельным (фр.).
5
Волосы королевы (фр.).
6
Как у дофины (фр.)