Страница 17 из 27
— Смелей, Одиссей, — негромко говорит Варбург и подталкивает меня к открытой дверце “хорьха”. — Теперь уже недолго.
— Как знать, — отвечаю я.
Наручники мешают мне, и кисть левой руки, лишенной пальцев, распухает от боли. Я бросаю последний взгляд на площадь, на машины, горбящиеся под снегом возле ратуши, и протискиваюсь в дверь заднего отсека. Варбург садится рядом, поднимает стекло, отделяющее шофера от пассажиров. Нагибается к переговорной трубе.
— Можно ехать, Руди.
— В Галле? — спрашиваю я.
— Запомнили?
— Ваш Руди — плохой конспиратор.
— У него другие достоинства. Уверен, скоро вы оцените его и согласитесь со мной. Фогель и Гаук работали без энтузиазма. Для них вопрос не стоял, как для меня: все или ничего. Руди же мой фактотум; он будет защищать мое и свое благополучие, а это, согласитесь, отличный стимул.
Машина покачивается, выворачивает в переулок и, набрав скорость, рассекает ночь. Когда мы будем в Галле? Через час? Максимум, через час десять. А в Берлине? Мне необходимо попасть туда самое позднее 17-го днем. Уезжая, я оставил на столе фрейлейн Анны докладную записку фон Арвиду с просьбой об отпуске на двое суток. Если я не вернусь, управляющий обратится в КРИПО… Впрочем, какая разница? Мертвому Одиссею все будет безразлично, а жалеть о нем вроде бы некому, разве что Магде? “Руди, — лениво думаю я, вытягивая ноги. — Здесь он не прикончит меня. Для этого надо остановиться, выйти, открыть дверцу… В Галле? Нет, город для этого не подходит. Скорее всего, свернет с дороги, и тогда…”
— Не притворяйтесь, Одиссей, — говорит Варбург. — Вы же не спите. Вам хочется поговорить, и я не вижу причин, по которым надо бы молчать.
— Адрес? — догадываюсь я.
— Это было бы неплохо.
— Еще бы! Однако торговля хороша, когда товар против товара. Что вы предложите взамен?
— Просто смерть. Без крючьев в подвале. Согласитесь, это стоящая вещь!
— Вы сами или Руди? А сможете, Зевс?
Варбург ворочается на сиденье; я слышу его дыхание у себя на щеке; лицо бригаденфюрера смутно белеет в нескольких сантиметрах от моего.
— Сколько же в вас ненависти, Одиссей! Знаете, что умрете, и все-таки напоследок — да, да, напоследок! — жаждете, чтобы я унизил себя, вывернул перед вами душу и… А, плевать!.. Да, Рули, именно он! Я боюсь крови! Вы это хотели услышать? Вам бы не было покоя на том свете, не убедись вы, что я слаб!.. Извольте, вы узнали и… довольны?
— Конечно, — говорю я серьезно. — По нескольким причинам. Первая: я хотел выяснить, кто пристрелил Микки — Лизолетту Больц. Микки — это я так ее прозвал, про себя… Почему-то мне казалось, что вы и сами способны на убийство. Каюсь, не угадал. В вас меньше ницшеанства, чем положено СС-бригаденфюреру. Микки здорово ошибалась. Она видела вас всесильным и лишенным предрассудков.
Дыхание Варбурга становится частым. Я осекаюсь и делаю себе выговор; будет глупо, если Варбург, повинуясь рефлекторному гневу, преодолеет боязнь крови и прихлопнет Одиссея в придорожном сугробе. Сейчас достаточно темно, и кровь не будет видна.
— Ну, — говорит Варбург. — Продолжайте!
— Стоит ли?.. Послушайте, Варбург! Снимите с меня наручники. Это же несерьезно — браслеты, когда силы заведомо не равны. Уверяю, я не стану прыгать на ходу или бросаться на вас.
— Опять? Чего вы добиваетесь, Одиссей? Хотите, чтобы я сорвался с тормозов и даровал вам скорый конец?
Голос Варбурга звучит почти ровно. Несколько движений, и сталь со щелчком падает куда-то вниз, на подстилку. Я массирую левую ладонь, а Варбург отодвигается и закуривает. Огонь зажигалки отражается в стекле. Кто-то посторонний, сидящий во мне, ворчит, проявляя недовольство. “Не хватит ли поз? — говорит он мне. — Их и так уже было предостаточно. Ну, ладно, Варбургу вольно разыгрывать невесть кого, на то он и “Зевс”, но ты-то рационалист, чего ради тянешься за ним — словечки, шуточки, бравада…”
Неяркая цепочка голубых пятен возникает впереди — предвестником пригородов Галле. Все складывается неплохо, и пальцы уже не болят, не мешают думать и говорить.
— Что ж вы замолчали, Одиссей? — говорит Варбург. — Покончили с первой причиной, но не назвали вторую. Чем же вы еще довольны?
— Тем, что наверняка знаю: вы не сорветесь с тормозов. По правде сказать, это меня беспокоило.
— Теперь — нет?
— Теперь — нет, — говорю я в тон и, полуобернувшись, дотрагиваюсь до заднего стекла. — За нами идет машина.
— Выходит, все-таки боитесь?
— Я не о том. Это машина гестапо, Варбург. Я не шучу.
Целый час потребовалось мне, чтобы удостовериться в этом. Когда мы выезжали с площади и один из сугробов у ратуши зашевелился, пыхнул автомобильным дымком, я мог считать это совпадением; присутствие Цоллера в Бернбурге было для меня логическим выводом из посылок, но не фактом, ибо ни по дороге с вокзала, ни позже я не засек “хвоста”… Кто-то отъехал от ратуши, ну и что?.. Я не мог обернуться, а гул восьмицилинд-рового “хорьха” гасил посторонние звуки и оставалось одно — следить за стеклом в перегородке и ждать, не отразится ли в нем свет фар идущего сзади авто?.. Желтые пятна возникли и исчезли девятнадцать раз. Я считал короткие вспышки — в местах поворотов и в узостях, — веря и не веря, надеясь и разочаровываясь. Иногда мне казалось, что все кончилось: машина отстала или свернула, и Цоллер так и останется выводом из посылки, но не фактом; но новая вспышка убеждала, что авто следует за “хорьхом” — в том же направлении и на той же скорости.
— Право, Варбург, я не шучу, — повторяю я и достаю сигарету. — Дайте, пожалуйста, зажигалку, и я все вам объясню.
Желтенький язычок, возникший на острие фитиля, удивительным образом рождает другой, более сильный свет — водитель задней машины в двадцатый раз включает фары. Мы только что объезжали здоровенную выбоину, и теперь преследователи повторяют наш маневр.
Я затягиваюсь и, опуская подробности, выкладываю Варбургу часть правды о Цоллере и нашей с ним сделке. Варбург слушает и молчит; черный профиль его словно приклеен к выбеленному луной окну. Я смотрю на него и вспоминаю парк и старика с артистическим бантом поверх блузы, удивительно ловко вырезавшего маникюрными ножничками силуэты — мой и одной моей знакомой. “Как у Репина!” — сказал старик, пряча в карман блузы деньги. Силуэты из темной бумаги, пришлепанные на картон, пахли клеем и были невероятно красивы. “Искусство облагораживает!” — сказал старик.
— Идиотизм! — холодно, разделяя слова, говорит Варбург.
Он наклоняется к переговорной трубе и снимает колпачок.
— Руди! В Галле повернем и поедем назад.
— В Берлин, — уточняю я.
— Сначала нужны доказательства.
— Какие? И что требуется доказать?
— Что это Цоллер, — бешено говорит Варбург. — Ваш советник Цоллер, а не случайный попутчик, пристроившийся нам в хвост! Впрочем, для вас лично это не многое меняет. Так или иначе — конец, с той лишь разницей, что вы умрете не в подвале и не один, а здесь и в компании с нами. Обидно будет, но ничего не поделаешь. Да, чертовски обидно, Одиссей!
— Не понимаю, — говорю я.
— Чего же проще: не думаете ли вы, что граф фон Варбург цу Троттен-Пфальц доставит советнику Цоллеру удовольствие освежевать его? Руди тоже это не подойдет. Поэтому мы сначала пристрелим вас, а уж потом…
— Возможны варианты, — бормочу я.
— Что?
— Да нет, вспомнил одно объявление в старой-престарой газете. Там было сказано: “Возможны варианты”. Вам этого не понять.
“Хорьх” уже знакомым путем выезжает за пределы пригородов, и теперь голубые маскировочные огни фонарей, угасая с расстоянием, отражаются в заднем стекле. Варбург поворачивается и, привстав на сиденье, приникает к окну. Перчаткой счищает белые папоротники, выращенные морозом.
— Вы правы, Одиссей. Это “хвост”.
— Я редко лгу, — скромно говорю я. — И только в силу необходимости.
— Скоро и это не понадобится.
— Возможны варианты, — повторяю я. — Не видите?