Страница 18 из 59
– Обожаю неуравновешенных особ, – признался Верест. – Чудо, а не женщина.
– Согласен, половина гуляющих о баронессе слухов – бесстыжие враки, – коротышка непринужденно рыгнул и погладил себя по растущему животу. – Но далее если допустить, что половина верна, то сам понимаешь – баронесса не кролик.
Верест старательно объехал объяснения с Пуэмой (не начальница, чтобы перед ней отчитываться), до закрытия терся в баре у Хорога, попивая что-то безалкогольное. Из трактира вышел одновременно с прибытием экипажа – глаза б его не видели это чудо техники… Аляповатая металлическая конструкция с дверцей, два подтянутых рысака, возница в стальном шлеме. На запятках вместо лакея в ливрее – митральеза при двух солдатах, а поверх всего этого благолепия – фамильный герб рода Каурус: два удава, переплетенные вензелем.
Лошади приветствовали Вереста громким ржанием.
– Господин Лексус? – хмуро поинтересовался возница. Дождался утвердительного кивка и жестом пригласил в «дормез».
Он трясся по булыжной мостовой, чувствовал, как пот заливает глаза, густеет под камзолом, становясь толстым слоем гусиного жира. Он начхать хотел на ее любовников, на ее вредные привычки и постыдные наклонности – ему до зарезу нужна была ночь с баронессой!
Единственный способ победить искушение – поддаться ему, говорил Оскар Уайльд.
Он готов был поднести себя в лучшем виде – проявить море такта, остроумия, недюжинного обаяния. Только ночь, только ночь – выбивали зубы. Ведь не зря она его пригласила… Узнать, постичь и забыть. Навсегда. Он еще не выжил из ума, чтобы не понимать очевидного – он встает на скользкую дорожку, и чем быстрее с нее сойдет, тем лучше.
Верест смутно помнил, куда его везли – очевидно, в загородный дом. Вряд ли до улицы Благоденствия тряслись бы битый час. Освещенная матовым фонарем аллейка, благоухание незнакомых цветов, навес, беседка, заднее крыльцо особняка. Стройная тень в шелковом, полупрозрачном, с распущенными волосами, скользящая ему навстречу…
Очевидно, баронесса решила не монашествовать, и не испытывать терпение занудными вопросами про мордобой. Взяла за руку и ввела в неосвещенное здание. Слишком долго поднимались – он страдал от нетерпения, вожделел ее, как квинтэссенцию всех женщин в мире. Коридоры, пороги, тяжелый габардин в проемах. Огромная спальня – почти пустынное помещение, на полу ковер, на ковре кровать – кроватище, сексодром, гигантская позиция для взлета и падения испепеленных страстью тел…
Она его дразнила: вела к кровати, но и сдерживала. Целовала и уворачивалась. Она была женщиной недюжинной выдержки – от тела ее исходил жар, дыхание делалось прерывистым, судорожным, но она держала себя в руках, и это правильно – тем ярче будет взрыв, и глубже и проникновеннее последствия взрыва…
Так хорошо ему еще не было. Он демонстрировал чудеса – вершину своих способностей. Женщина млела и растекалась под его напором, являя встречные таланты. Передышки не требовались – эмоции хлестали, как дожди из туч. Бесподобно мягкие волосы шелковисто стелились по подушке, нежность кожи и ответных прикосновений доводили его до бешенства. Искры сыпались из Вереста, точно из точильного станка, включенного в сеть и работающего над металлом.
Баронесса вела себя, как нормальная женщина – страстная, заведенная его напором, не таящая в себе стоны и крики. Не кусалась, не лупила его ремнем. Не пыталась в ступе вылететь в дымоход или оборотиться в волчицу, клацающую зубами.
– Вы где так научились, дорогой? – спросила она, задыхаясь. – Вы прямо-таки поджигатель…
– Этому нельзя научиться, баронесса. Это исходит изнутри, – слегка приукрасил он. – А чувства мои к вам – это небо, которое невозможно объять…
– Вы говорите о чувствах, Лексус? Не рано ли? – она отбросила голову и в свете матового мерцания всмотрелась в его глаза.
А Вереста несло. Телесные желания в итоге подутихли, осталась забитая дурью голова.
– Я до кончика хвоста ваш, Эспарелла, – пошутил он. – Я готов за вас на край земли. Простите, но в жизни так много всего того, чего мало, и когда встречаешь женщину мечты, понимаешь, что теперь всего много…
– Вы так витиеваты, – засмеялась она. – Ах, вы, змей. Но почему на край земли, Лексус? Мы и так находимся на краю земли, что вы вкладываете в эту фразу?
– Это просто фраза, Эспарелла. Означающая, что я готов за вами на другой край земли. Кстати, сколько их всего?
– А вы не знаете? – она опять засмеялась. – Лексус, кто вы такой?
– Я пришелец, Эспарелла. Из другого мира. Но давайте расскажу об этом в следующий раз – будет повод повторить визит…
Он уходил незадолго до рассвета. Отрывался от Эспареллы, как бумага от скотча – оставляя частичку себя. На въезде в Чугу отказался от дальнейших услуг «бронетехники», вылез из экипажа и пешком побрел «под липы» – весь выжатый, распотрошенный. К черту бандитов и патрули – он спал с баронессой! Всевышний этой ночью благоволил к нему – жадно глотая свежий воздух, Верест в целости и сохранности добрел до обиталища Хорога, отомкнул дверь собственным ключом и потащился наверх. Окружающие предметы казались облаками, которые можно видеть, но не трогать. Перед глазами качались отвердевшие бутоны, мягкие волосы плескались по округлостям плеч. Запах жасмина прочно врезался в нос, вызывая сладкие галлюцинации. Он ногой отомкнул дверь, ткнулся лицом в подушку и уснул как был – в сапогах, шляпе, криво надетом камзоле…
Сколько времени пролетело? Минуты? На него навалились двое или трое, с намерениями явно не поговорить! Грубая веревка захлестнула ноги. Он рывком перевернулся, врезал наугад. Какая точность! Сила праведного гнева вписалась в чью-то челюсть, отбросив человека в угол. Окрыленный, он вскочил, совершенно забыв, что ноги связаны. Рухнул на кровать, и без прелюдий получил увесистый удар по скуле.
– Жри, вонючий саддах!
Какой знакомый голос. Через боль и туман нарисовался подзабытый образ: пропитая харя, поросшая рыже-седой волосней. Старина Морт! Какого хрена? Он уже получил от Хорога причитающиеся за ублюдка деньги – по монете в день. Неужели осрамился? Отдавать придется…
И досадливый шлепок по мозгам – не полезет эта корабельная крыса в прямую конфронтацию, если не обзавелась высокими покровителями!
Нанести второй удар не дали. Грузная туша уселась ему на грудь, заломила руку. Аналогичная туша расправилась со второй.
– Вяжи ублюдка! – веревка обвила предплечья, руки сошлись и онемели – слишком туго вязали, подонки… Лохматый силуэт, источая помойную вонь, завис над головой. Лучась удовольствием, Рыжий Морт схватил его за грудки, приподнял, затряс как грушу.
– Гы-гы, не подфартило, приятель? Конец твой пришел, чуешь? Ох, повеселимся… Слушай, а может, ты прощения у меня попросишь, а потом и еще кое у кого, кому дорогу перешел, а? Молчишь, падла? Ну на, держи…
Драться старый пердун не умел. Но синяк будет точно – костлявый кулак рассек бровь и больно втемяшился в кость. Он невольно взвыл.
– А ну, отставить! – заорал некто в проходе. – Не дай вам Эрмас его покалечить, уроды! С ним лорд Ампирус жаждет пообщаться, он и будет калечить. Живо вниз!
На акцию, похоже, подписались местные бродяги, в том числе обиженный пират. С них и спросят, если дело дойдет до официального разбирательства. А ликвидируют бродяг – и вовсе не спросят. И Вереста ликвидируют, поскольку одно имя он уже знает.
Его выволокли на улицу и затолкали в приземистый фургон, напоминающий старинный омнибус. А ведь этот фургон стоял на той стороне, у бакалейной лавочки калеки Рамса, когда он входил в дом!
Два ряда жестких сидений очерчивались в темноте. Его бросили на лавку – в нелепую позу: не сидя, не лёжа. Угнездиться невозможно – либо сам начинал заваливаться, либо конвоир пихал так, что мало не казалось.
А конвоир, кстати, не из бродяг. В стальной шапочке. Не наденут на бродягу шапочку.
– Н-но! – щелкнул кнутом возница. Дребезжа разболтанными осями, «фаэтон» двинул по булыжной мостовой.