Страница 36 из 109
— ...это не принято... это странно...
— Ты полагаешь, нам с тобой нужно поступать именно как принято? С Иантисом меня познакомил Ганимед, он давно знаком с семьёй Антониу, это уважаемые люди, они живут не в еврейском квартале, а на самой аристократической улице Брухиона. А Максим — друг Иантиса, он тоже пишет стихи... Это люди нашего круга, мы можем приглашать их, с ними интересно...
Максим Александриу был тот самый мальчик из еврейского квартала, который когда-то подхватил маленькую Маргариту с разбитой коленкой. Он всегда и хорошо помнил это, но не сказал ей. А она давно забыла и никогда уже об этом не узнала, потому что он не сказал...
Вечер начался. Маргарита послала приглашение и Филодему, но он прислал учтивый ответ, объясняя невозможность для себя прийти своими недомоганиями. Впрочем, Маргарита понимала, что Филодему было бы тяжело увидеть литературный вечер, подобный вечерам Вероники, но без Вероники!.. Читали стихи: сама царица Клеопатра, царевна Арсиноя, Полина, совершенно расцветшая, молодой человек, выходец из очень знатной сицилийской семьи, связанной с Мусейоном, Аполлодор, так и называвший себя Сицилийцем, Планго... Арсиноя с некоторым вызовом в голосе представила собравшемуся обществу Иантиса и Максима. Они также прочли свои стихи. Все приняли их весьма хорошо. Непринуждённость царила. Аполлодор летел пышными — до плечей — кудрями, изящно учтивый. Планго, чудачка, немножко сумасшедшая, хохотала и махала руками, кривила губы, махала головой и трясла подолом... Клеопатра немного волновалась, она впервые вела подобный вечер. Но всё сошло хорошо. Иантис и Максим ей понравились, образованные александрийцы. Спустя несколько дней она приказала начальнику государственной казны выдать ей деньги на обновление старого дворца, небольшого дворца, построенного ещё Птолемеем Филадельфом для его любимой Арсинои; в этом дворце Арсиноя устраивала пиры для своих подруг, женщин из самых знатных семейств Александрии... Однако деньги Клеопатре не выдали. Потин попросил её об аудиенции и заявил при встрече, что страна вынуждена платить Риму долги Птолемея Авлета, и поэтому в казне сейчас чрезвычайно мало средств, но...
— ...царица может занять деньги. Я полагаю, многие богатые александрийцы согласятся ссудить её... А казна сейчас вовсе не в том положении... Мы вынуждены будем решиться на непопулярные меры, увеличить налоги на недвижимое имущество крупных оптовых торговцев...
Эти слова означали, что Потин и Теодот позволяют Маргарите перебраться во дворец, отделанный наново, однако финансировать подобные удовольствия царицы не намереваются... Она от них зависела, от Потина и Теодота. И она, и Арсиноя... Но она найдёт деньги!..
— Ты ничего не поняла! — сказала Арсиноя. — Потин хочет взять на заметку тех, которые ссудят тебя деньгами, взять на заметку как людей нашей с тобой партии!..
— У нас ведь нет никакой партии. Я просто хочу, чтобы мы, я и ты, не жили там, где живут Татида и маленькие гадёныши Птолемеи, и где окопался в кабинете нашего отца Потин!
— Но нам нужна партия...
— Не будем об этом говорить! Всё равно мы встречаемся и говорим с какими-то людьми, и будем говорить, и будем встречаться. А если кто боится, так мы не принуждаем...
— Отец Иантиса может дать нам деньги.
— И прекрасно. Если не боится прослыть нашим человеком, пусть даст нам деньги... Ты не влюблена ли в его сына?
— Это не имеет значения, — отвечала Арсиноя своим обычным детски-серьезным голосом, но не оробела, не смутилась. — Я не об этом думаю.
— Жизнь пройдёт.
— Жизнь пройдёт так или иначе и ничего кроме бесплодных сожалений не останется...
Безусловно, Арсиноя сделалась по-своему чрезвычайно мудрой. Но Маргарита ощущала в этой мудрости нечто ущербное, ущербное, потому что слишком головное, слишком оторванное от этого мощного и непременного бытия человеческого тела...
— Но ты сказала ему, что ты...
— Маргарита, я ни с кем не говорю о любви. И с тобой — тоже!..
Заново отделанный дворец с перистильным двором отличался большим прямоугольным залом, с одной стороны полностью открытым, с потолком сводчатым, а вместо одной из стен был устроен неожиданный проем. Царица устраивала свои литературные вечера или в этом зале, убранном коврами, или в зале с колоннами, в центре которого поставили её любимую вазу с узким узорным горлышком, расписанную красными, позолоченными изображениями петухов... Клеопатра выходила одетая очень тщательно. Хармиана укладывала её чёрные прямые волосы в строгую причёску, так подчёркивавшую свежесть и гладкость молодого лица... Она всё более становилась той женщиной, о которой Плутарх напишет, век спустя: «Красота Клеопатры была не тою, что зовётся несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение её отличалось неотразимой прелестью, и потому её облик, сочетавшийся с редкой убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, ласкали и радовали слух, а язык был, точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад и на любое наречие...» Впрочем, этот знаменитый греко-римский историк не мог, разумеется, видеть Клеопатру и говорить с ней, он не был её современником. Отчасти он путает Клеопатру с её сестрой Арсиноей, которая действительно не отличалась красотой; отчасти же, как многие мужчины, принимает тщательную строгость одежды и украшений за отсутствие яркой красоты...
Теперь Клеопатра охотно беседовала с Максимом Александриу, который всегда говорил с ней каким-то неуверенным голосом, чуть не заикаясь, но на самом деле уже складывался его жёсткий характер человека, уверенного в своих словах и поступках. Она являлась его слабостью, но он так умело это скрывал, что она и не догадывалась и не чувствовала... Говорил он интересное, занятное. Рассказал о восстании рабов в Риме, происшедшем, правда, более двадцати лет назад. Говорил так немного лениво, так чуть иронически... Она сомневалась в способности рабов сражаться с армией...
— ...Но ведь большая часть рабов не родилась в рабстве. Предводитель восстания был, до того как попал в плен, полководцем фракийцев[32]...
— Варвар чуть не победил армию Рима!
— Его цивилизовали в школе гладиаторов. Царица слыхала о таких школах?
— Царица слыхала... — Клеопатра подхватывала и обнажала его иронический тон...
— Римская республика умирает, — говорил Максим.
Она говорила смело, не боялась показаться циничной...
— Что-то долго умирает Римская республика! Может, это и не агония, а родовые схватки. Как бы не родилось что-нибудь страшное для Египта...
Она расспрашивала его об иудеях, об их нравах и обычаях. Он отвечал внимательно, сторожко. Сказал, что иудеев много в Риме, потому что римский полководец Гней Помпей покорил страну иудеев...
— ...но там не было особенного сопротивления...
— Почему?
— ...устали от междоусобных войн...
— Можно ли считать, что иудеи на стороне Рима?
— Те, которые живут в Александрии, будут на стороне Александрии!
— Но всё-таки они чужие...
— Прости, царица, а Лагиды не чужие в Египте? Мы все давно уже не чужие здесь...
— А кто был этот Помпей?
— Он жив. Видишь ли, царица, римляне решили противопоставить Гнея Помпея другому своему полководцу, Юлию Цезарю. Они боятся диктатуры, поэтому сделали Помпея так называемым «консулом без коллеги», то есть по сути диктатором! Но Цезарь не захотел признать диктатуру Помпея. Цезарь завоевал земли галлов и вернулся в Рим с отличной, закалённой в боях армией. Помпей, в свою очередь, отправился в Грецию и собрал армию там. Теперь у них идёт гражданская война...
— И это ты называешь смертью республики?
— А как это назвать, царица?
— Не смертью, а рождением. Быть может, рождением царства.
Он противоречил её словам спокойным, чуть неуверенным голосом:
32
...полководцем фракийцев... — Речь идёт о Спартаке (погиб в 71 г. до н.э.).