Страница 104 из 109
Максим едва сумел оправдаться перед Цезарем Октавианом. Максим не хотел этого. Максим не предполагал, что эти люди решатся... Если бы знал, если бы предполагал, приказал бы заключить их в тюрьму немедленно!.. А он и не думал об этих людях... Арий, небритый софист в тёмном плаще. Феодор, грек, вольноотпущенник Антония, приставленный к Антилу... Цезарь Октавиан не приказывал заключить сына Антония в тюрьму, не приказывал держать его в дворцовых покоях под домашним арестом... Кто бы мог подумать, что Арий, Феодор и юный Антил сумеют устроить побег!.. И Антос решительно взял с собой младших братьев... И если бы их схватили римляне, римские солдаты!.. Но нет. Их узнали на дороге, на проезжей дороге, александрийцы, и забили насмерть! Всех! Потому что Феодор так и не смог, не сумел уговорить Антоса направиться прямиком в условленное место, где ждала барка. Антос хотел во что бы то ни стало освободить мать!.. И на проезжей дороге, на дороге к старому, заброшенному дворцу Лагидов...
Она спросила пискляво и улыбаясь страшной, старушечьей улыбкой, показывая потемневшие нечищенные зубы, улыбаясь побледневшими губами:
— Все... убиты?..
И вот вошёл ты во всём неизъяснимом
очаровании. В истории немного
осталось по тебе невнятных строк,
но тем свободней я создал тебя в своём воображенье,
сотворил прекрасным, чувствующим глубоко;
моё искусство наделило лик твой
влекущей, совершенною красой.
Я живо так вообразил тебя
вчерашней ночью, что, когда погасла
лампа моя — намеренно дал я догореть ей, -
вообразил я дерзко, как ты входишь в мою келью,
и вот мне мнится, что ты стоишь предо мною,
как стоял ты
перед Александрией, в прах поверженной,
бледный и изнемогший, но совершенный, даже
в скорби
всё ещё надеясь, вдруг да пощадят…[95]
И вдруг она упала на колени перед Максимом, упала тяжело и прорыдала:
— Не отдавай Тулу! Никому не отдавай! Не позволяй увозить её из Александрии! Сделай её иудейкой, но не отдавай её!..
И она что-то говорила невнятно о своём первенце, о прекрасном Антосе, чувствующем глубоко... И снова умоляла не отдавать Тулу!.. И увидела, как потупился Максим, и произнёс тихо, но внятно:
— Я не могу. Ей сохранят жизнь, но её увезут в Рим...
И пришло счастливое беспамятство, наконец-то пришло. Маргарита потеряла сознание.
Легенда, запечатлённая, в частности, Плутархом, рассказывает о самоубийстве Клеопатры, которая приложила к своей груди змею, нильского аспида, и была ужалена насмерть, а затем та же змея ужалила верных прислужниц последней египетской царицы, Хармиану и Ирас. Причины возникновения этой легенды, собственно, понятны. Египтяне и греки видели в змее воплощение мудрости. Клеопатра склонялась перед статуей Исиды, одетой в платье гречанки и протянувшей вперёд руку, обвитую змеёй. Это была новая, уже греко-египетская, в будущем — греко-римская Исида... Исида и сама могла явиться в облике змеи... И если змея ужалила царицу насмерть, значит, царица уже была лишена покровительства Исиды!..
Но на самом деле не было никакой змеи, а было проще и страшнее. Когда Максим уехал, Ирас обняла её крепко-крепко. Ирас оставалась прежней, быстрой и острой...
— ...Теперь можно!.. — шептала Маргарита. — Ведь теперь можно!.. Тулу не обидят! — убеждала себя...
Ирас сказала, что видела в окно, в то высокое окошко, толпу...
— Но ведь нас не выпустят, — проговорила Маргарита доверчиво...
Но Ирас оставалась собою. Глаза блестели из-под нависших бровей. Вдруг схватила Маргариту за руку, цепко, почти тащила... В умывальной комнате, где подле таза поставлен был кувшин с надколотым горлышком, Ирас, торжествующая молча, блестящая глазами и золотыми с красными камешками подвесками в ушах и в ноздре, показала Маргарите нишу, совсем небольшую; дверца была заклеена плотной, выцветшей от времени материей, коричневато-пёстрой тканью... Ловко, но всё же с усилием, Ирас отодрала ткань... Время, почти обесцветившее эту ткань, плотно сжало створки маленькой двери. Ирас раскрыла их с натугой, сломала ноготь и выбранилась коротко... Маргарита заглядывала в эту распахнувшуюся затхлую темноту, слегка нагибаясь и с внезапной робостью... Одно мгновение удивлялась несколько смутно своей слабости, отяжелелости... Пыталась припомнить, восстановить давние ощущения быстроты ног, лёгкости тела... Нет... Ирас протискивалась в затхлую темноту... Маргарита протянула вперёд правую руку, неуверенно... Так и застыла с протянутой рукой, стояла, неуклюжая, руку не опускала... Рука заныла... Время двигалось неуклюже... В затхлой темноте постукивали подошвы босых ног Ирас и руки её ударялись о какие-то выступы, должно быть... Показались голова и руки Ирас. Выставилось колено загорелое. Ирас прыгнула на пол перед Маргаритой. Короткий хитон Ирас, ноги, руки, волосы и щёки — всё обсыпалось кирпичной пылью... Ирас улыбалась, довольная... Оказалось возможно пробраться на узкую лесенку и очутиться на крыше, а оттуда ещё одна, боковая лестница ведёт в коридор с обрушенными сводами, но можно пробраться в заброшенный сад, и уже оттуда — прямиком на дорогу!..
Они быстро переодевались, помогали друг дружке умываться, как в детстве. Через комнату спала старая Хармиана, храпела во сне. Они быстро двигались, как в детстве, и смеялись, и прикрывали ладошками губы...
— Подожди! — прошептала Ирас. На цыпочках пробежала в комнату, где храпела старая Хармиана, и быстро вынула из своего сундучка флакончик из толстого синего стекла... Отложила на постель стеклянную пробку, прибежала к Маргарите, быстро глотнула из флакона и быстрым-быстрым жестом протянула флакон Маргарите... Надо было торопиться, надо было всё сделать быстро!.. Маргарита ощутила во рту тошнотворную сладость, но проглотила, выпила старательно, опять же — по-детски... Сжала губы, снова распустила...
— Что за гадость? — спросила.
— Аконит, мёд, корица! — Ирас торжествовала.
Они оделись в самые простые платья. Ирас прибрала волосы отросшие в узел на затылке. Оделись в тёмно-синие узорные... Маргарита посмотрела на Ирас и приложила ладони к вискам:
— Голова кружится!.. — протянула радостно...
— Быстрее!.. — сказала Ирас и взяла её за руку...
Протискивалась вслед за Ирас, вслед за своей самой верной!.. Совсем не было страшно, только надо было торопиться, торопиться!.. По ступенькам выщербленным... вверх... вверх... задыхаясь... задыхаясь... Какие-то противные низкие своды... Вот будет смешно, если на нас рухнут кирпичи!.. А я хочу не так, не так, не под кирпичами!.. А если... Приостановилась, но Ирас тянула её за руку...
— Ирас!.. Ты... лучше вернись, я пойду одна!..
Как могла Ирас ответить? Только так, как ответила!..
— Надо бежать быстро! Я тебе давно говорила о бегстве, ты должна помнить! Только быстро, быстро!.. Ещё немного терпения и — свобода!..
О какой свободе сказала Ирас, Маргарита знала!.. Голова кружилась. Маргарита подумала, что зрачки расширяются... Ей вдруг захотелось к детям; чувство горячего умиления вызвало слёзы... Она сжимала в пальцах левой руки маленькую золотую коробочку, ту самую Тулину копилку... Свобода, о которой говорила Ирас, это была смерть! Они бежали навстречу смерти, никакой другой свободы не нужно было!.. Уже не нужно было!.. Стояли на высокой плоской кровле, держались за руки, как в детстве... Осколки кирпичей ранили босые ступни... Далеко внизу толпа двигалась, шагала решительно, будто единое существо, шагала к заброшенному дворцу Эвергета. Люди её города шли убивать её!.. И пусть!.. Может быть, это и была правда!.. И эта смерть оправдывала всю её жизнь! Так просто!.. Но зачем Ирас...
95
Из стихотворения К. Кавафиса «Цезарион». Перевод А. Величанского.