Страница 53 из 116
Орда Итларевича налетела, заставляя дружинников развернуться им навстречу. Юный хан отчаянно прорывался к Владимиру Мономаху. Удача сопутствовала ему - он одного за другим сразил трех урусов, пытавшихся заступить ему дорогу, оттолкнул четвертого… Но в этот миг длинное копье одного из княжеских отроков, что окружали князя со всех сторон, нашло его живот. Итларевич смотрел только на Мономаха и не сразу понял, что это мелькнуло перед глазами. Он почувствовал только, как его поднимает с седла, потом все-таки увидел торчащее из живота копье, схватился за него, роняя повод и саблю - и так и свалился наземь. По нему прошлись конские копыта, но юный хан уже не чувствовал ничего.
Владимир Мономах так и не узнал Итларевича. Переяславльцы нажимали. Еще одно усилие - и лишенные предводителя остатки Итларевой орды отступили, налетев на задние ряды полка хана Курея и смешав его строй.
Зажатые с трех сторон, теснимые переяславльцами, половцы начали отходить туда, где еще сражались Тугоркан и его приближенные.
Святополк и Владимир оказались совсем близко друг от друга. Они на миг приостановились, обменялись почти веселыми взглядами, но тут же отвели глаза - до полной победы было еще далеко.
Данила Игнатьевич и Ян Вышатич вели большую часть киевской дружины - за исключением воинов, которые шли за князем Святополком и оторвавшихся отроков боярина Славяты. Они медленно, но верно оттесняли кипчаков от реки, двигаясь в луга мимо брошенного стана. Часть половцев все-таки решила применить старый прием: когда киевские дружинники стали наседать, они развернулись и кинулись к брошенным кибиткам и шатрам, чтобы разогнавшиеся и вынужденные сбавить ход урусы, проскакав между ними, попали под удар их луков и конницы. Никита Малютич поддался на эту уловку. Данила Игнатьевич кинулся выручать боярина и стал обходить поганых сбоку.
Они встретились посреди брошенного стана. Бой завяз в шатрах и кибитках. Враги опасались вступать в схватки, разили стрелами издалека, и большая часть дружинников была ранена еще до начала сшибки. Прямо на глазах Данилы Игнатьевича стрела выхлестнула Никите правый глаз. Не почуяв боли в горячке боя, боярин все-таки покачнулся в седле, поднося ладони к лицу, и упал на руки отроков.
- К реке, к реке выходите! - закричал Данила Игнатьевич, направляя своих людей в другую сторону.
Разделившись на два крыла, киевляне вырвались из половецкого стана, оставив среди кибиток и юрт несколько десятков своих раненых и убитых. Соединились они опять только на поле, где основные силы теснили неприятельское чело. Прямо на Данилу Игнатьевича налетел боярин Славята. От раны в бровь кровь заливала ему лицо, но он продолжал сражаться.
- Иванка моего не видал? - крикнул ему Данила. - С тобой отрок был!
- Был, помню. - Где он? Жив?
- Не ведаю! На нас Тугоркановы псы поперли, так его и потеряли…
- Убили… - Данила чуть не выронил меч. - Убили моего Иванушку…
Казалось невероятным, что он может потерять и его - названого сына, успевшего стать родным и близким. Данила отдал юноше все - имя своего кровного дитя, всю нерастраченную любовь и нежность, и теперь его сердце обливалось кровью при одной мысли о том, что придется лишиться и этой кровинки.
- Где это было?
- Там… Да погодь! - попробовал остановить его Славята. - Может, сыщется потом! И надо тебе было тащить мальца в бой…
Но Данила Игнатьевич его уже не слышал. С отчаянным криком он кинулся в самую гущу половецкого войска, куда указал ему Славята.
Тугоркан узнал о смерти Ехира от батыров. Он оставил бой, замерев под стягом с трехголовым змеем в окружении своей охраны. Будь тут орда Боняка, перевес был бы на стороне кипчаков, но и сейчас еще можно отбиться. Пусть они потеряют многое, но сохранят жизнь, чтобы потом вернуться со свежими силами и отомстить. Хан оторвался от основных сил и озирался вокруг - куда уводить воинов.
И в этот миг со стороны войск, где орда под предводительством сына сражалась с урусами, послышались крики:
- Великий хан! Великий хан! Горе нам! Горе!.. Несколько батыров из охраны Ехира скакали к нему. Поравнявшись, они без сил припали к гривам коней.
- Великий хан! - запричитали они наперебой. - Черный день! Отвернулся от нас Тенгри-хан!.. Горе!
- Что? - рявкнул Тугоркан, разворачиваясь к ним, уже догадываясь и боясь услышать подтверждение своим страхам.
- Великий хан! Погасло наше солнце! - голосили батыры. - Твой сын, Ехир Песчаный Барс, солнце Шаруканидов…
- Убит?!
Тугоркан выронил повод, схватился за сердце.
- Мы шли за ним, охраняли твоего сына от урусского копья и меча, но нам на пути попался урусский батыр. Твой сын пожелал сам сразиться с ним и был повержен…
За ними следом везли в спешке брошенное поперек коня тело Ехира с косой раной на шее и плече и почти отрубленной правой рукой.
- Мой сын! Мой сын! - Тугоркан закачался в седле. - Уру-у-усы! Собаки! - завыл он, скаля зубы. - Смерть урусам! Смерть!
- Великий хан! Нам удалось взять батыра, отнявшего жизнь у твоего сына!
Этот крик остановил Тугоркана, уже рванувшегося очертя голову в битву. Развернув коня и едва не разорвав ему рот удилами, он вскинулся навстречу двум батырам, которые в поводу вели третьего коня. На нем с закрученными назад руками сидел Иванок.
Он сам не понял, как случилось, что его взяли в плен. Помнил яростный бой с двумя половцами враз. Оба его противника были рослые, поседелые в боях воины, и все-таки он сумел ранить одного и разрубить щит другому прежде, чем на него накинулись другие. Был тяжкий удар по голове, потом чужие руки, отнимающие саблю и сдирающие шелом. Но страха не было - в тот миг, когда его вынесли из рядов урусского войска, что-то отмерло в его душе.
Как ни был взбешен Тугоркан, увиденное поразило его.
- Вы смеетесь надо мной! - взревел он, в ярости опуская саблю на голову ближайшего батыра. - Это же мальчишка! Как он мог сразить Ехира?
- Великий хан!.. Великий хан, - лепетали батыры, отступая. - Но это правда…
Иванок увидел коренастого немолодого половца в богатом одеянии с бешеными, налитыми кровью глазами. Тот Замахнулся саблей - и отрок еле успел пригнуться. Острое лезвие только срезало прядь волос на затылке.
- Урус! Собака!.. Взять! Казнить! - захрипел хан. Батыры выдернули Иванка из седла. Он отчаянно извивался, сопротивляясь изо всех сил, и не поверил своим ушам, когда услышал крик кого-то из нукеров:
- Урусы!
И слитный топот копыт, обходящий их сбоку и сзади.
Стрела свистнула совсем рядом. Вторая впилась в гриву коня одного из батыров. Жеребец дернулся, всадник качнулся в седле, и Иванок рухнул наземь, подтягивая колени к животу и отворачивая лицо, чтобы защититься от конских копыт.
Стреляли на скаку торки, которые вылетели вместе с Данилой Игнатьевичем. Сломав правое крыло вражеского войска, они шли прямо на Тугоркана и его приближенных; и старый хан зарычал, выхватывая саблю. Только смерть недругов могла утишить его боль. В первых рядах он заметил немолодого урусского, батыра и устремился прямо на него.
Спасаясь от копыт летящей прямо на него конницы, Иванок откатился в сторону, и это его движение заметил конь Тугоркана. Он шарахнулся вбок, сбился с галопа, и хан, отвлекшись на то, чтобы усмирить его, промедлил самый миг.
Половцы и русичи сшиблись. Сеча была короткой и жесткой. Нукеры успели прикрыть Тугоркана собой, но в тот миг, когда, наконец, поднял голову, хан увидел занесенный над собой меч.
Данила Игнатьевич видел только тело отрока, через которое по-козлиному перескочил соловый конь степняка. Будучи уверен, что Иванок уже мертв, он сцепился с ханскими телохранителями, расшвырял их как котят и сшиб Тугоркана, двумя страшными ударами повергнув его наземь.
- Иванушка! - кричал он, зовя отрока, но того уже закрыли от него кони и всадники.
Ноги у Иванка остались свободны, и он успел вскочить прежде, чем его затоптали. Метнувшись туда-сюда, он, наконец, нашел укрытие за тушей павшей лошади. Крупный русский конь был мертв. Кровь вытекла из косой раны на шее. Рядом с ним лежал, раскинув руки, его всадник. Иванок бросился на колени возле лошадиного бока, прижался к еще теплой туше, зажмурился, с замиранием сердца слушая топот копыт, хрип и ржание коней, звон мечей и сабель и хриплые выкрики сечи. Меч убитого валялся совсем рядом, но дотянуться до него было боязно.