Страница 78 из 101
Все, бывшие в горнице, переглянулись: заговариваться стала великая княгиня. Какое уж веселье Всеволоду - вторую ночь глаз не сомкнувши.
- А то ведь, смотри, у тебя за спиной Владушка со Мстиславом прискорбны и согбенны! Это слезы мои на них пролились и согнули их, это я, грешница, повинна. Но я больше не плачу, и рыданий не будет. Я обещаю детям своим.
Всеволод невольно оглянулся:
- Матушка, Мстислав на дозоре ночном. А сейчас мой черед идти. Мстислав скоро вернется.
- Да-да, - слабым голосом согласилась она, - он на дозоре с братом меньшим. И ты уходишь, любимый мой, Простимся же, дай перекрестить тебя. Скоро свидимся, совсем уже скоро. Епископ Симон мне сообщил. Я теперь спокойна.
- Ей надо исповедаться и собороваться, - вполголоса сказала Христина, - а то не успеем. До полудня надо еще Владимира помянуть.
Всеволод, сдерживая подступивший к горлу горячий комок, вышел из горницы.
За крепостными стенами между тем началось угрожающее движение. Подгоняющие распоряжения татар перемежались жалобными вскриками... русских! От Золотых до Ирининых ворот и дальше, сколько мог охватить взгляд, тянулись темные толпы пленников.
Они простирали к стоящим на стенах руки и кричали:
- Родимые, слобоните нас! Не кидайте на произвол зверям этим! Эй, что же вы там?
Но их соплеменники ничем не могли им помочь.
- - Мы суздальские! - неслись крики. - Город наш погиб! -Пожалейте нас, владимирцы!
Захватив и пограбив Суздаль, татары пригнали всех его жителей, а еще и крестьян окрестных сел и деревень. Гнали их жестоко, будто скот, хлестали плетками, слабых или не желавших идти закалывали. Пленные нужны были как рабочая сила и как живой щит при осаде Владимира.
Не найдя великого князя Юрия Всеволодовича в его суздальской усадьбе и опасаясь, что он может откуда-то нагрянуть, татары повели себя торопливее и оглядчивей.
Оградительный тын они начали ставить еще в первый же день, как пришли, сейчас же поспешно заканчивали его: он начинался от Золотых ворот, шел по берегу Клязьмы, пересекал Лыбедь, которая была опасно близка к городской стене, потом тянулся по берегу вплоть до Ирининых ворот, соседствовавших с Золотыми. Теперь осажденным ни подмогу получить, ни путей к спасению бегством не найти.
Это сделалось князю Всеволоду настолько ясно, что он понял всю бесполезность еще дотлевающей в нем надежды. Гибель неотвратима. Он впервые за это время холодно и спокойно подумал: надо сдаваться, нести дары, просить пощады. Надо выполнить все их требования. Пусть берут что хотят. Только пусть обещают сохранить жизнь осажденным. Ведь придет же когда-то отец с войском, дядя Ярослав из Новгорода, к дяде Михаилу Черниговскому тоже послана просьба прибыть ко Владимиру со своими дружинами. Соберемся же мы когда-то совместными силами и тогда сполна рассчитаемся с тобой, Батый!
Поэтому Всеволод бесстрастно смотрел на взывающих под стенами суздальцев, мысленно уговаривая их: ну, потерпите еще немного, я остановлю муки ваши, - а сам уже размышлял, какие собрать дары побогаче и как с ними выйти к проклятому хану.
Перед ним возник Петр Ослядюкович без шапки и совсем задохнувшийся. От осанистого спокойствия воеводы не осталось и следа. Он затряс толстым пальцем перед лицом князя, шипя и брызгаясь:
- Тебе говорено было женок и детей отправить в леса? Ты нас послушал, а? Теперь - все! Куды кидаться? Некуда? Где князь Митрий? Почему вороты Серебряны настежь были? Кто открыл?
- Что ты ревешь, бык некладный? - побелел Всеволод. - Это твоя забота - вороты.
- Моя забота вар варити, вар! Сейчас на приступ полезут!
- Я выйду к ним, - тихо сказал князь. - Выйду с миром и просьбой помиловать.
- Ты? - Петр Ослядюкович замолчал. - Поздно, Сева, - назвал он его детским именем. - От них пощады не ждать. - Воспаленные глаза воеводы бегали по лицу князя. - Не хотел даже говорить тебе, но приходится. Перед утром татары проползли в Серебряны ворота на Посад, но мы их вытеснили. А кого убили, я велел там на стенах вывесить.
- Да ты что наделал? Пуще разъярить ворогов хочешь? Зачем вывесил?
- Для устрашения. Но прикажешь - уберу. Ты тут самый главный у нас.
- Как мира просить, вместе будем решать с братьями и с тобой.
- Один решай. Ты теперь один.
- Как один?
- Митрия нигде нет, обыскались. Рязанцы в погреба и амбары попрятались. А купцам я оружие дал и кольчуги старые.
- Ты видишь ли суздальцев-то?
- Вижу, Сева. Тяжело мне сказать, решиться никак не могу. В стычке под утро Мстислав погиб. Я его в ледник покамест велел отнесть.
Всеволода шатнуло. Прежде чем он смог осознать смысл сказанного, воевода схватил его голову, втиснул ладом в свою душную бороду, забормотал:
- Как помыслить этакое? Один брат за другим! Но ты должен все перенесть, все! Ты теперь опора. Я не знаю, что делать, Всеволод. Великой княгине - ни-ни! Я велел скрыть. - Воевода тискал и целовал его голову и мочил лицо князя слезами. - Пойдем. Ведь стол поминальный уже накрыт.
Пленников заставили заполнять крепостные рвы Владимира до уровня стен. Изможденные люди таскали на себе землю, камни, бревна. Иные, обессилев, падали, и тогда их бросали в ров под камни и бревна. Обреченные на мучительную смерть еще долго оставались живыми - ночью до защитников доносились их предсмертные крики и стоны. Некоторым удавалось выкарабкаться изо рва, они ползли под прикрытием прибрежного кустарника к лесу, а там ждали их татарские копья и топоры.
Утром владимирцам предстало жуткое зрелище: соплеменники, а порой и родственники их - в корчах среди окоченевших уже, недвижных тел.
Татары начали свозить на лошадях и верблюдах стенобитные снасти: великие бревна, обитые железом и прикрепленные перевесом на козлы. А еще привезли - и где только взяли? - не меньше двух сотен деревянных длинных, в высоту крепостных стен, лестниц, а также хитроумные орудия для метания горшков с горючей жидкостью и камней весом в пуд и два, количество же их исчислять надо было бы тысячами.
Установив камнеметы, решили проверить их в деле - так, потехи ради. Первым же выстрелом камень с человечью голову пробил деревянную надстройку сверху стены насквозь, а перекинутый через частокол горшок с нефтью попал на хозяйский двор и поджег амбары.
Татары погоготали меж собой о чем-то, - видно, довольны остались.
Но на этом их подготовка к решительному приступу не закончилась. Чтобы оказаться на уровне или даже выше обороняющихся, они начали рядить осадные срубы, чтобы с них, когда будет нужно, проложить переметы на стены.
Литургии и панихиды служили во всех храмах с утра до вечера. Молились о новопреставленных, смертными ранами уязвленных, недугующих, страждущих и умученных, себе просили отпущения грехов и кончины непостыдной:
- Бог да ублажит и упокоит их и нас помилует, яко Благ и Человеколюбец.
Литургии велись по полному чину, длились пять и более часов.
Когда после отпевания в Успенском соборе гроб с телом князя Мстислава собрались выносить, толпа вдруг расступилась, пропуская женщину с посохом в низко повязанном черном плате.
Агафья Всеволодовна подошла, поцеловала отчужденное, застывшее лицо сына, поклонилась ему в пояс, и все время предания его земле не проронила ни слова, ни слезы. Ни до, ни после она ни разу ничего не спросила о нем. Она погрузилась в свое молчание, как в темные воды: ни всплеска, ни отзыва.
Вдова покойного Мария также с великим терпением несла свое горе, без жалоб и стенаний. Только сына от себя не отпускала ни на миг, все за руку держала. После похорон спросила Всеволода, строго и требовательно глядя ввалившимися глазами:
- Ты можешь спасти хоть одного человека в городе? Придумай, как спасти сына Мстислава. Он должен выжить.
И он не мог ей ничего ответить, зная, что и собственное, не рожденное еще дитя не спасет.
Но он больше ничего не боялся и был готов на все. Он знал, что принятое решение - идти на поклон к Батыю - последняя возможность и ее надо использовать.