Юрий II Всеволодович

-  Святополк хоть и взлез с окровавленными руками на трон, но земля наша не захотела его носить, в помрачении ума кончил жизнь свою где-то в Богемских пустынях. А у тебя разум на месте, изворотлив ты и блудлив, как я погляжу.

При этих словах Глеб неожиданно вскочил, впился взглядом в лицо Юрия Всеволодовича. Под болезненно красными, вспухшими веками его темные, без зрачков глаза казались непроницаемыми, однако что-то таилось в их глубине, на самом дне - ужас ли, безумие ли... Но только миг один и длилось его замешательство, Глеб овладел собой, снова опустился на колени, но голос все же выдал его, чуть дребезжал, когда он спросил:

-  Ты хочешь, стало быть, знать, почему я с ума не съехал или не вздернул себя на осину? А зачем? - Глеб с нарочитой наглецой ухмыльнулся в седые усы.

-  Ну, ладно... - выдохнул Юрий Всеволодович. - Я не духовник твой, чтобы выслушивать бесстыдные глаголы... А другие-то навряд от тебя и услышишь...

-  Не веришь мне? Я знал, потому с собой тебе важного татарина привел. - Глеб заерзал, выказывая побуждение подняться с колен и вылезти из угла.

-  Он же монгол?

-  Кто их разберет, все они одна морда. А ты его накормил? Мы ведь с ним с третьего дня ни маковой росинки во рту не держали.

Юрий Всеволодович позвал отрока:

-  Подай меду и хлеба.

Отрок положил на столешницу каравашек, поставил долбленную из кала солонку и глиняный запечатанный кувшин.

-  Нацеди в чашу. Ему одному.

Глеб нетерпеливо опрокинул в волосатый рот тягучий крепкий мед.

-  Налей еще.

Опорожнив вторую чашу, он сразу заметно подобрел, глаза под мохнатыми бровями стали блескучими и шалыми.

-  Я тебе, царь Георгий, как на духу скажу...

Юрий Всеволодович смотрел испытующе, прикидывал: спьяну ли, с издевкой или из сугубой учтивости и усердия царя подпустил?

-  Хлеб-то мягонький! - Глеб любовно поглаживал белесую корочку ржаного каравайчика. - Сами печете?

-  Пекли... А нынче уж ни муки, ни житного квасу. Жду Ярослава из Новгорода, вот-вот должен быть.

-  Каравай начинают с головы. - Глеб снял с пояса ук- ладной нож, раскрыл его и отрезал хрустящую горбушку. -

Двадцать лет проскитался я на чужбине, там только лепешки пекут. А вот, видишь, не забыл, что каравай с головы починают. - Он жевал не жадно, с удовольствием. Потом произнес, шамкая: - Навряд дождесси.

-Что?

-  Не дождесси ты Ярослава.

Юрий Всеволодович никак не выдал себя, сидел неподвижно, не спуская с Глеба изучающих глаз. Наконец разрешил:

-  Посоли хлебушко-то.

Глеб взял щепоть соли и продолжал с набитым ртом:

-  Хан Батый сам пошел на Новгород через Торжок.

Он посмотрел на кувшин, потом на Юрия Всеволодовича. Тот еле приметно кивнул головой, и Глеб без смущения пододвинул к себе кувшин. Выпил одну чашу и сразу же наполнил снова, уже не спрашивая позволения у хозяина. Налил всклень, да не впрок: то ли поторопился, то ли захмелел - тягучий вишневый мед потек по бороде и груди. Глеб поднялся, намереваясь выйти из угла, Юрий Всеволодович осадил его:

-  Не суетись! - сказал властно и жестко.

-  Ты погляди, как я оболочен, ровно ярыжка, - пожаловался Глеб. - И цвет-то не угадаешь, то ли сер, то ли зелен, полы-то одни мохры. - И опять потянулся к кувшину.

-  Довольно!

Глеб вздрогнул и отшатнулся, как от удара, помолчал, насупившись.

-  Вы-то с Ярославом в благоденствии родились, а я обречен на испытания смолоду. Ты вот к Мстиславу Удалому на Калку не пошел, к моим рязанским князьям не пошел, а Ярослава ждешь? Чегой-то он пойдет твой Владимир щи- тить, когда у него у самого на попечении город поболе и побогаче твоего?

Руки великого князя, лежавшие на столешнице, сжались в кулаки. Глеб опасливо покосился на это движение, но все равно гнул свое:

-  Конечно, вы с ним одного отца дети... Как он, так и вы, по его заветам...

-  Отец-то наш чем перед тобой виноват?

-  Передо мною - ничем. Рази я что говорю. А вот перед Южной Русью грешен, и не простится ему на Страшном суде и не надейся, Гюрги! Сколь жестоко терзали и грабили ее степняки-половцы! Я среди них два десятка лет прожил и от многих ханов наслышан: кабы русские князья исполнились хоть один раз все вместе, не только Тмутаракань, а всю степь до лукоморья и Хвалисского моря могли бы себе вернуть. А когда Игорь Северский пошел на них походом, твой отец, что, поддержал? И не подумал? Сидел тут, среди своих лесов и болот. Мне князь Владимир Игоревич, который в плену у Кончака на его дочери женился, сказывал...

-  Он помер в двенадцатом году, - прервал Юрий Всеволодович.

-  Знаю! - отмахнулся Глеб. - Я с ним видался во втором году на похоронах отца его, князя Игоря. Так вот, говорил мне Владимир тогда, что вы, Мономаховичи, погубите раздорами своими Русь. Так и вышло. Не тогда, так нынче.

Юрий Всеволодович строго глядел в одну точку. Понятно, почему Глеб Рязанский слова эти напомнил: родственные они души с Владимиром, может быть, и друзья даже - сын Игорев тоже ведь был проклят и сгинул где-то на чужбине. Он затеял войну с Галицкими боярами, лишил жизни почти полтысячи человек, в войне той в 1211 году были умерщвлены и его родные братья, трое Игоревичей. Их смерть на совести одного только Владимира. Так что было о чем поговорить двум братоубийцам.

-  Гюрги, Святославле, что вы на меня волками глядите? Какой взыск у вас ко мне? Что вам за дело до наших рязанских распрей? Про Исады вспоминаете? Тот пир кровав? Ну, пьян я был, помутился разумом. Да, положили шестерых... Им уготовили Царство Небесное, а себе муку вечную. - Глеб усмехнулся беззубым неопрятным ртом. - Думаете, я опять по чью-то душу пришел и на престол хочу? He-а, князи. Это вы ошибаетесь, так думавши... А по- што пришел я с татарами? Тоска гнала меня в родные края, на Русь. Вам не понять изгнанника и грешника нераскаянного. Дайте выпить еще маленько... Не дадите? Жадные вы, Всеволодовичи! Весь ваш род мономаховский жадный! А у меня ничего нет, и ничего мне не жалко! Не верите? Побожусь! Святославле, ты подобрее, прикажи еще налить старенькому. Я ведь никому не нужный... И не вредный. Я же вам дела старой памяти не поминаю!

-  Каки таки дела? - вырвалось у Святослава.

-  А дяденьку вашего мужеблудника? Стыдоба на всю Иверию. Только благородство царицы Тамары покойной потушило эту историю.

-  Ты уж и там побывал? - удивился Святослав.

-  А как же? Говорю этому Георгию: подлец ты, подлец, жеребец ореватый. Позоришь русских среди наших единоверцев картвелов. Он и не знает, куда глаза девать, чего отвечать.

Братья засмеялись.

-  Во-первых, Георгий нам не дяденька, а брат-двоюрод- ник, - сказал Юрий Всеволодович. - Во-вторых, царица Тамара когда померла? Выходит, врешь ты!

-  Царица Тамара померла, верно! - со слезой воскликнул Глеб. - Красоты и ума непостижимого. Рази я говорил, что она жива? Она после вашего жеребца еще замуж выходила. Не отрицаю. Но и вам бы, князи, не лаять меня, а приветить, как родного. Почему?.. Ладно уж. Долго я хранил молчание. Но теперь делаю признание. Поскольку это далекое прошлое и поступок мой в Исадах тайна великая. Почему братьев моих поубивали? Зверь я, что ли? Кровь пью? - Глеб поднял палец, призывая ко вниманию. — Тяжко говорить сие. Но братья мои заговор составили про- тиву батюшки вашего Всеволода. - С пьяной важностью Глеб оглядел братьев. - Я дознался и пресек. И вот благодарность! Всю жизнь провел с чужаками. Легко ли?

-  В тое лето, как ты убивство учинил, и батюшка-то наш помер. А я на престол взошел, - перебил Юрий Всеволодович. - Может, ты меня спасал от заговора рязанского?

-  Вот всегда оно так! - горюнился Глеб. - Такова благодарность человеческая. Спасителя своего, избавителя поношению предаете и милостынею попрекаете. И кто меня пожалеет? Даже Бог не пожалеет. Потому - виноват! Сам знаю, сколь страшен я. Все равно душа погибла. Одно облегчение - медку. А, Гюрги?

-  Плесни! - велел отроку Юрий Всеволодович.