Не надо преувеличивать!

Во дворе было тихо. Из комнат, через открытые окна, доносились музыка, звяканье посуды, голоса. Под навесом сидел один господин Василиаде, тщетно пытаясь записать что-то при свете лампы. Габриэлла, послав изящный поцелуй, спорхнувший с конца ее нежного пальчика, подобно пугливой газели, скользнула к себе в комнату.

— До завтра… приятных снов… — послышался ее шепот, и она исчезла.

Я подошел к навесу и упал на скамейку. Усталость давала себя знать.

— Вернулись? — спросил, искоса взглянув на меня, Алек.

Я вспомнил о его занятиях йогой и ответил невинно:

— Да… Очаровательная женщина!

— М-да… В самом деле, красивая женщина, вечер, море… о чем еще может мечтать мужчина?.. Немного коньяку? Тут не с кем и словом перемолвиться, все попрятались по своим комнатам… Надеюсь, вы меня не бросите?

— Нет… Но я вам не помешал? Вы, кажется, работали!..

— О, пустяки… пидаеае, как сказал один латинский поэт. Моя страсть — метеорология. Когда я был маленьким, мой отец, полковник, приучил меня наблюдать за погодой — он даже сделал мне специальный блокнот, в котором я записывал температуру, скорость ветра…

— Очень интересно. А что еще можно делать в Ваме?

— Бридж, болтовня… раньше здесь, похоже, отдыхали лишь самые избранные… А нам так не повезло! Из-за этой смерти, совершенно несвоевременной… Ну, наконец, тишина и удаленность от плебса. На курортах толпа просто невыносима!

— Да, моя приятельница Олимпия убедила меня приехать сюда. Она говорит, что здесь — как на картинах Пэтрашку…

(Надеюсь, он не задремал!? Может, он и в легком маразме, как уверяет Олимпия, но все же — засыпать посередине разговора!)

— Вам нравится живопись? — спросил он с некоторым запозданием.

— Я не знаток, но… видите ли, как инженер, я веду совершенно прозаичную жизнь. Искусство позволяет мне забыться. Кстати о морских пейзажах: я видел один в музее в Тырговиште…

Мой собеседник сильно вздрогнул:

— Вы из Тырговиште?

— Мои родители живут в Вылсане, поблизости от Тырговиште. Вы там бывали?

Он коротко взглянул на меня, потом, не ответив, встал и очень холодно заявил:

— Уже поздно. Спокойной ночи!

Вот черт! Что заставило его так странно прореагировать? Может, он имеет какое-нибудь отношение к делу в Вылсане? Чудеса… Прямо так, с первого удара… это было бы слишком красиво…

Но что поделывают мои друзья? Я осторожно постучал к ним в дверь, и Олимпия выглянула, прижав палец к губам: «Просьба соблюдать тишину».

— Вернулся? — шепнула она.

— Разве сама не видишь? Где АБВ?

— Уложит Филиппа и выйдет. Пошли во двор, чтобы не мешать.

В самом деле, через короткий промежуток времени появился АБВ, отчаянно щурясь. Мы уселись за стол и вполголоса начали обсуждать создавшееся положение.

— Ну, — спросил я, — удалось тебе что-нибудь узнать?

— Это ты должен был явиться с новостями. После такой длинной прогулки…

— Аби, не будь таким противным. Габриэлла — прелесть… только не везет ей в жизни, бедняжке!

Я был совершенно выведен из себя и, вероятно, взглянул на них с довольно-таки явным раздражением, потому что АБВ поспешил сообщить мне:

— Отношения между жителями двора кажутся вполне нормальными. Петреску, хотя и слыл пьяницей и был очень вспыльчив, не имел ни с кем особых ссор. В ночь преступления все были во дворе, ничего необычного… А у тебя?

— От Габриэллы — ничего. Но у меня был разговор с Василиаде. Казалось, он был поражен, когда я заговорил о Тырговиште.

— При чем тут Тырговиште? — вмешалась Олимпия, внимательно прислушивавшаяся к нашему разговору.

— Забыла о нашем уговоре? В конце мы расскажем тебе все. А сейчас смотри за Филиппом и не забывай, что мы — серьезные инженеры…

— Ты стал просто несносным… Но я буду щедра и поделюсь с вами своим планом. Слушайте…

Она вытащила из кармана халата сложенный вчетверо лист, разгладила его и, поднеся к свету лампы, начала читать заговорщическим шепотом:

— «Когда Дидина была девицей, она любила одного парня из своей деревни. О, первые порывы…»

— Олимпия!

— Хорошо, пропускаю. «Парень был хорош собой, но беден, и родители заставили ее выйти за Тити, сына кулака…»

Я многозначительно постучал по лбу указательным пальцем, но Олимпия, делая вид, что не замечает, продолжала:

— «Их жизнь превратилась в муку. Тити, понимая, что его не любят, начал пить, бить ее… В мозгу Дилины постепенно зародилась мысль о преступлении. Однажды ночью, когда двор был полон людей, она сказала всем, что ложится, а сама спряталась за дверью… Сжав в руке топор, она ждала наступления темноты… Пот…» — Ладно, пропускаю и это. — «Увидев, что муж направился к огороду, она увязалась за ним, как невидимая тень. Пьяный покачнулся и упал на одно колено. Она остановилась за его спиной, подняла топор…»

— Петреску убили дубиной!

— Дубина, топор — какое это имеет значение?

— Кто-нибудь видел, как Дидина выходила из кухни?

— Нет, но…

— Олимпия, родная, пойди и ляг… Мы тоже пойдем, а завтра, на свежую голову, поговорим…

Как обычно в первую ночь на новом месте, спал я тревожно. Кровать была слишком твердой, подушка слишком большой, простыня слишком жесткой, а сны слишком беспокойными: Василиаде появлялся передо мной с пистолетом в одной и чемоданом в другой руке, Габриэлла, под аккомпанемент чаек, исполняла труднейшую позу йоги «лотос», а я был «посередке» — как сказал бы, наверное, вечный друг Мирчи Пырву.

Утром я с наслаждением выпил мятного чаю — старая привычка! — затем к вящему возмущению АБВ, вопившего, что я отнимаю хлеб у ребенка, ополовинил продуктовые запасы семейства Верня и, с ясным взглядом и головой, начал вспоминать «открытия» предыдущего вечера: любовь «à la йога» и странный господин, вскочивший, как ужаленный, когда я упомянул названия двух уголков нашей родины. Не много и не убедительно, но все же — кое-что! — решил я, тщательно одеваясь для первого свидания с морем.

Небо было усеяно белесыми облачками, в неподвижном воздухе стояла тяжкая духота. И все же на пляже было много народу. Габриэлла ждала меня, спокойно сидя возле незнакомой мне пары — пожилых людей, которые, когда Габриэлла, увидев меня, указала пальцем (как мне показалось, обвинительным жестом, словно бы говоря: «Вот он»!) повернулись и внимательно осмотрели меня. Лишь бы это были не ее родственники: еще решат, что я и есть давно ожидаемый жених — повторял я про себя, направляясь в их сторону. После представления мой страх рассеялся: это были супруги Цинтой. Я разделся, обнажив белоснежное тело, и стал ждать.

— Джелу, не идешь в воду? Она очень теплая, — пригласила меня моя любимая йогиня.

— Попозже, немного попривыкну к воздуху.

Я следил за ней, пока она не превратилась в едва заметную среди волн точку. Не знаю, почему, но Цинтой, также следивший за безупречным стилем Габриэллы-пловчихи, стал вдруг исключительно общительным и начал рассказывать мне об усилиях, приложенных людьми его поколения для того, чтобы люди моего поколения пользовались всем, чем они пользуются, а под конец перешел к положению безработных в капиталистических странах. Не желая оставаться в долгу, я в свою очередь, высказался о девальвации западных валют и об экономических трудностях, с которыми сталкиваются члены Общего рынка. И так, переходя от одного вопроса к другому, мы добрались до вечера пресловутого пира.

— Здорово погуляли, — сообщил он мне, и Милика подтвердила его слова энергичным кивком головы.

— Товарищи ели, пили, развлекались.

«Сразу видно, что мы — латинского происхождения, — подумал я с гордостью. — Даже Панделе выражается как Цезарь!»

— Кто мог ожидать такого несчастья? — патетически вмешалась в разговор Милика. — Ну и что с того, что он ее бил?

— Вы думаете, что… это его жена? — спросил я с деланной тупостью, на лету поняв ее намек.

— А кто ж еще, не из нас же кто-нибудь! А чтобы был со стороны — исключается, потому что у них собака злющая, лает так, что хоть беги, — рассуждала Милика, значительно более разумно, чем я того ожидал.