Страница 38 из 101
Оля повернулась и пошла дальше, зная, что он последует за ней. Ей незачем было разговаривать с Полем, ведь она без труда читала его мысли. А в них была только она.
Боль, страх, ненависть всколыхнулись, как чужеродные тела, и опустились на дно прогорклым и забытым осадком. И будущее не казалось таким одиноким.
А впереди была целая жизнь…
Ведь даже у таких, как она, есть надежда на будущее…
Оглавление
Детективы
Андрий Невтопный
Первое место на «ПВ-2010»
— Дед, а дед? — спросила внучка, — А правда, что ты саму Екатерину бачил?
Старый казак пошевелил губами, перекатывая облупленную деревянную люльку[1] из одного уголка рта в другой, намотал на кончик пальца белый, будто овечий хвост, оселедец,[2] спрятал усмешку в длинных льняных усах.
— Бачил, доню.
Маленький внучок проворно забрался на дедовы колени и протянул борзую пятерню к губам, но дед, хитро прищурившись, спрятал люльку в складках шаровар и погрозил пальцем.
— Не балуй, сучий сын.
Внук понуро спустился на пол и юркнул к печи. Внучка оставила веретено и села у дедовых коленей. Туда же, аки черви на дождь, охочая до страшных, но интересных казацких баек, сползлась остальная детвора.
— Дед, а дед? Расскажи, чего у тебя такое прозвище?
Дед тяжело вздохнул, прикрыл морщинистые веки, а рука сама собой потянулась к заветной люльке. Скрипнула медная крышка табакерки, хрустнул табак, щелкнуло огниво, и к потолку потянулись синеватые пряди ароматного дыма…
Много лет тому назад возвращался один славный казак на Сечь. Путь неблизкий, дорога битая, лето бабье в самом разгаре. Подустал казак, умаялся, свернул лесочком — прямиком в родное село. А за лесом поле — черное, вспаханное, черноземным духом пышет, аж дымка по земле стелится. Прослезился казак, соскочил с коня, оглянулся — нет ли кого вокруг, и упал на колени, целуя землю.
— Ну, здравствуй, ненька моя, родная земля.
Конь легонько заржал — видать, учуял запах скошенной травы. Казак потрепал его по гриве и лихо вскочил в седло. Всего ничего осталось — поле проскакать да речку перейти.
Встречали казака всем селом. Детвора высыпала на улицы, повисла на очеретах.[3] Девки второпях плеснули водой в лицо, нацепили венки с разноцветными лентами и едва не вываливались из окон. Не каждый день в их Яблунивку настоящий казак заезжает.
— Да це ж Микола! — узнал кто-то. Казак скосил взгляд на вертлявого усатого мужичка в замусоленном тулупе и драных сапогах. Не признал, усмехнулся, поехал дальше.
Слышал Микола, что хаты, которую батько его строил, нет больше. На прежнем месте старший брат поставил другую. Сказывали люди, что не хата — хоромы. Да и брат у него нынче — Голова. Как его встретит — одному Богу ведомо. Десять лет не виделись. И село изменилось — вон сколько выросло новых хат.
Так и ехал Микола, сбавив шаг, задумавшись, с тоской вспоминая батька и мамку, покойную жену Иринку, думал о Сечи, ставшей нынче домом родным.
Внезапно мимо пронеслась телега, запряженная гнедой кобылой. Что-то хлюпнуло прямо миколиному коню под ноги. Возница притормозил, смачно сплюнул, зыркнул на Миколу сердитым взглядом и понесся дальше.
— Иван? — сам себе подумал казак, смутно узнавая неприветливую рожу. Когда он его в последний раз видел, тот еще хлопчиной[4] был. И Иринка была еще жива. Годочков двадцать минуло с тех пор. Немало воды утекло…
Голова, прослышав про приезд брата, выбежал на улицу, в чем стоял. Без тулупа, без шапки, с заляпанным борщом кушаком, повязанным вокруг увесистого пуза.
— Микола! — бросился обнимать и целовать брата. Микола сдержанно похлопал Голову по спине и поморщился от стойкого духа сивухи и чеснока.
— Сыто живешь, брат? — добродушно укорил он Голову. Тот и бровью не повел, раскраснелся от радости и потащил казака в дом.
— Олэно! — кликнул жену, — Режь поросенка. Будем дорогого гостя встречать.
Невестка оказалась хозяйкой радушной и проворной. Дела в руках даже не горели — потрескивали пламенем.
— Не жинка — мольфарка,[5] — хвастался Голова и, вырисовываясь перед братом, все норовил ущипнуть жену за пышный зад. Микола лишь усмехался себе в усы да вспоминал Иринку. Та не была проворной. Зато ласковой, что летняя зорька поутру.
На закате солнца захмелевший и набивший желудок до смачной отрыжки казак завалился спать. Но не на мягкой перине, взбитой заботливой Олэной, а по привычке, растянув одеяло на жесткой скамейке под окнами хаты. Спал почти до самых петухов, а проснувшись, лежал, закинув руки под голову, и смотрел, как исчезает в рассветной дымке Чумацький Шлях.[6] Едва заалело, и погасли звезды, заворочался, вскочил, накормил коня, почистил сбрую, заходился точить саблю.
— И чего тебе неймется? — в дверях конюшни намалевалась заспанная помятая физиономия брата, — Я уж думал, тебя дьячиха разбудила. Я всегда с ней встаю.
— А что дьячиха? — спросил Микола и взмахнул саблей в воздухе. С тайным злорадством отметил завистливый взгляд рыхлого пузатого Головы, скользившего по миколиной поджарой груди, крепким худым рукам, играющим саблей, будто писарь пером.
— Да носится каждое утро на своей скрипучей телеге — то в монастырь, то на базар, то еще куда — к черту на рога. Шальная баба. Еще и останавливается по-над хатой — с Олэной языком почесать. Подружки они — не разлей вода…
Голова от души зевнул, потянулся, зацепив ладонью притолоку, как вдруг по селу разнесся не то крик, не то вопль. Собаки сорвались с цепей, куры слетели с насестов и, топча друг дружку, бросились по кустам да щелям. А крик все не умолкал. Наконец, малость притих, перешел в вой.
— Кажись, с Иванова двора, — прошептал Голова, белея, что вареник в сметане.
Микола, не говоря ни слова, накинул сорочку, тулуп, сунул за пояс саблю и широкими шагами помчался на улицу. Голова рванул в дом, схватил первую попавшуюся под руки сорочку, сунул за пазуху шапку и поспешил следом.
Возле Иванова дома уже собралась толпа. Неприбранные хозяйки в наспех накинутых платках, мужики — кто в шапке, кто простоволосый, в расхристанных тулупах. Гул стоял, как на пасеке, но во двор никто не решался войти.
Микола выставил локти, протискиваясь промеж любопытных кумушек, по-молодецки, не мешкая, перемахнул через калитку. Сабля свистнула под носом у пса, брехавшего в воздух на селян. Тот заскулил, подобрал хвост и спрятался в конуре.
Голове пришлось повозиться, перекидывая ноги в необъятных шароварах через тын. Но погодя, под смех и улюлюканье детворы, он вынужден был слезть и отыскать щеколду на калитке.
Микола к тому времени был уже в хате. Пес, почуяв, что гроза миновала, снова оборзел и вылез из будки, злобно рыча на Голову.
— Я те, дьявольское отродье! — пригрозил кулаком Голова. Но псу толстяк без сабли был не указ.
В хате никого не оказалось. Оглядев светлицу, Микола вернулся во двор, стал искать сарай. Смачно выругался, перепрыгивая через кучу всякого хлама, валявшегося посреди двора. У самого входа в сарай лежала какая-то доска. Микола пнул ее ногой. Доска перевернулась, а Микола неожиданно отскочил в сторону и похолодел.
Святые образа. Он чуть было не наступил на образа. Слава тебе, Господь всемогущий. Микола перекрестился, достал из-под рубахи крест из чистого серебра и поцеловал.
1
Казацкая курительная трубка (укр.)
2
В старину у украинцев — длинный чуб на темени бритой головы (Толковый словарь Ушакова)
3
Камыш, тростник. Крыши все крыты очеретом. [Гоголь] (Толковый словарь Ушакова)
4
Хлопча — мальчонка (укр.)
5
Мольфарка — на Западной Украине потомственные колдуны, обладавшие страшной сверхъестественной силой.
6
Млечный Путь (укр.)