Страница 18 из 101
— Знакомая фамилия, — задумчиво улыбнулась Василиса, — Знаешь, здесь многое забывается. Я вот пытаюсь вспомнить…
— Я — приемный сын Петра Кузьмина.
— Петр? — Василиса посмотрела куда-то сквозь него, — Я любила когда-то человека по имени Петр. Иногда мне снится, что у меня должен родиться сын, и я собираюсь назвать его Петром. Только вот больше я ничего не помню…
Вот оно что! Дима неторопливо осмотрел Василису — всю целиком, начиная от кудрявой макушки и до полы цветастой юбки, пытаясь найти знакомые черты. Василиса заметила его взгляд и покрылась пунцовой краской. Дима опустил глаза.
Нет, это совсем не то, что она подумала. Совсем не то…
— Мне пора, — вдруг сказал он и вскочил на ноги. Он чувствовал, что еще немного, и ему не захочется уходить.
— Хорошо, — согласилась Василиса и поднялась следом, — Я провожу до калитки.
Дима кивнул и они вместе побрели к выходу. Не сговариваясь, ее ладонь мягко скользнула в его раскрытую, и на душе стало совсем хорошо…
— Можно я буду приходить к тебе во сне? — робко попросила Василиса.
— Конечно, можно, — немного смущенно ответил Дима.
Василиса приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Совсем как мальчишку.
— Тогда до встречи.
Спустя несколько часов Дмитрий Кузьмин открыл глаза в реанимационной палате. Рядом мелькали привычные лица. На соседней кровати хрипло постанывал Артур Топалов. Над ним нависал какой-то разъяренный мужчина, то и дело хватающийся то за голову, то за грудь. Директор, догадался Дима.
— Ну, как себя чувствуешь после путешествия? — Клара Владимировна — терапевт.
— Я поднимусь, — решительно заявил Дима и вскочил с кровати. Тело слегка знобило. Голова кружилась. Тем не менее он не мог спокойно лежать.
Он должен сказать отцу. О том, сколько общего вдруг появилось между ними.
Дима ворвался в кабинет ураганным ветром и плюхнулся в кресло. Кузьмин-старший поправил старомодные очки и вопросительно посмотрел на сына.
— Я не знал, что тебя тоже усыновили.
— И кто тебе это сказал? — после некоторой паузы спросил отец.
— Я нашел Василису, — срываясь от волнения, то криком, то шепотом говорил Дима, — Теперь я понимаю, отчего все так.
Кузьмин-старший опустил глаза на свои руки, сложенные на столе, и прокашлялся.
— У нее все хорошо, — продолжал Дима, — Правда, она многое забыла. Там все забывают о том, кто они есть. Но она помнит о сыне. Действительно, помнит. И как хотела тебя назвать — помнит. В честь одного человека, который был ей дорог.
Дима на минутку остановился, глядя на реакцию отца.
Тот немного побледнел, но по-прежнему не поднимал взгляд. Грудь его тяжело вздымалась. Наверное, от волнения.
— Она умерла родами, — едва слышно сказал отец, — Тогда были нелегкие времена…
— Я пойду, — вдруг сказал Дима, — Если захочешь поговорить, то я в палате.
— Спасибо.
Дима встал и пошел к двери. Кузьмин-старший долго смотрел ему вслед, словно в замедленной съемке прокручивая воспоминания.
Он бы не смог увидеть Василису, а потом вернуться.
Хотя… он видел ее каждый день. Та же кудрявая макушка, та же грустная полуулыбка, зеленые с рыжими крапинками глаза. Кузьмин так и не смог найти слова, чтобы сказать ему правду. Он не был готов к всевозможным «почему». Почему растил сына женщины, которую когда-то потерял? Почему так и не смог ее забыть? Может, когда-нибудь потом…
— Значит, она все-таки меня любила, — сказал он, глядя в пустоту перед собой, и в первый раз за много лет счастливо улыбнулся.
Оглавление
Последняя невеста Лиса
Вышел на бумаге
Акуми жила в крошечном домике у обрыва, чуть поодаль деревушки Хироши.
Каждое утро начиналось с того, что бабушка поднимала Акуми, едва землю падали первые капельки росы, распускала волосы и расчесывала до тех пор, пока в небе не показывалось солнце. Затем поила чаем и начинала уроки. Бабушка учила Акуми разным премудростям — таким, о которых даже не слыхивали в обычной школе, куда ходили остальные девочки в деревне.
Акуми не ходила в школу и не общалась с другими детьми. Изо дня в день она училась разжигать огонь одним лишь взглядом, вызывать дождь щелканьем каблука о каблук. Иногда это казалось ей скучным и нелепым, однако Акуми ничего не могла поделать. Бабушка лучше знала, что нужно внучке.
Акуми боялась и почитала бабушку, а та порой бывала ласковой и даже разрешала поиграть с соседским псом. Других развлечении у Акуми почти не было.
Мать оставила Акуми, когда той исполнилось двенадцать. Однажды она просто ушла, улыбнувшись напоследок далеко не грустной улыбкой, а вместо нее рядом с Акуми поселилась бабушка.
Сначала Акуми очень тосковала и бежала к садовой калитке каждый раз, когда ветер, разгулявшись, срывал щеколду, будто впуская нежданного гостя. Но мама больше не приходила.
Акуми видела ее пару раз. Красивую, в длинных развевающихся одеждах, с алыми розами в волосах. Мама танцевала в облаках, спускавшихся над горой, и никогда не замечала Акуми.
Когда Акуми попыталась рассказать об этом бабушке, та оборвала ее, больно ударив по губам, так, что изо рта хлынула кровь и капнула на новое платье. Акуми больше не спрашивала.
А однажды в ее жизни появился Шицуко. Он часто приходил к Акуми, каждый раз в новом образе — лягушки, весенней бабочки, цветка, бусины. Акуми всегда узнавала Шицуко по тому, как он неслышно дотрагивался до ее щеки дыханием теплого ветра, а в голове у нее звучал тихий голос: «Акуми, Акуми…».
Акуми очень любила Шицуко. Также, как и звезды, на которые смотрела ночью, когда бабушка глубоко спала. Ей казалось, звезды видят и знают все, чего не видела и не знала Акуми.
Так она и жила. Даже спустя несколько лет, когда Акуми вдруг превратилась в привлекательную стройную девушку, мало что изменилось.
За исключением того, что жители деревни стали ее замечать.
Еще бы, думала Акуми, рассматривая свое отражение в зеркале, она на целую голову выше, и намного красивее любой другой деревенской прелестницы.
Юноши замирали ей вслед и вязали на заборе лилии, надеясь на благосклонность.
Однако Акуми не была счастлива.
Бабушка не пускала ее со двора. А юноши, вязавшие лилии, вскоре исчезли непонятным образом.
По деревне поползли слухи, и Акуми стали обходить стороной. А некоторые женщины даже швыряли камнями, но сразу после этого падали на землю и больше никогда не вставали.
Однажды жители деревни собрались вокруг дома, в котором жила Акуми с бабушкой, и стали кричать, называя Акуми ведьмой. Тем же вечером бабушка взяла ее за руку и увела в лес.
— Куда мы идем? — спросила Акуми.
— Тебя ждет благословение, девочка моя, — улыбаясь, воскликнула бабушка.
— Но почему в лес? Там страшно, — призналась Акуми, чувствуя, как по телу бегут мурашки.
Бабушка глянула на нее чуть свысока и неожиданно рассмеялась. Акуми замерла с приоткрытым ртом: за все годы, что они прожили вместе, она ни разу не видела, чтобы бабушка смеялась.
Бабушка шагнула вперед и прошлась перед Акуми слегка танцующей походкой. Затем обернулась и подмигнула внучке, будто закадычной подружке. Акуми ошеломленно опустила глаза, а когда вновь посмотрела на бабушку, тихо вскрикнула.
Бабушка больше не была старушкой, какой Акуми привыкла ее видеть.
Морщины разгладились, кожа заиграла свежестью, волосы почернели и рассыпались по плечам шелковым покрывалом.
— Это… это ты? — сумела выдавить из себя Акуми.
— Да, — гордо произнесла бабушка и протянула Акуми свою ладонь.
Акуми послушно подняла руку. Пальцы ее коснулись красивой женской ладони, унизанной разноцветными перстнями. Акуми восхищенно уставилась на драгоценные камни, которых доселе никогда не видела. Но тут ее внимание привлек шум.