Страница 102 из 117
– Я прошу прощения, мне кажется, вы здесь старший?
– По-моему, я представился. Лейтенант Шиповатов.
– Хорошо, пусть будет лейтенант. Но есть же у вас имя, отчество… Как вас зовут?.. Максим Витальевич? Прошу вас, Максим Витальевич, буквально на два слова. Поверьте, дело сугубо личное. – Слегка прихватив за локоть, Хутаева отвела лейтенанта в сторону и заговорила быстро, вполголоса, с какими-то воркующими обволакивающими интонациями.
– Максим, вы простите меня, что я так вас называю. Я женщина, и старше вас… Скажите, ну зачем вам все это? Будка, какие-то ямы… Ничего там ровным счетом нет.
Я прошу вас, Максим, уходите, как угодно остановите это. Потом загляните ко мне, можно и вместе с тем, кто только что звонил… Позже. Сто, двести тысяч… А хотите – сейчас. Я не обману, все будет так, как вы захотите. Никто не умеет так быть благодарным! Только помогите мне, ради Бога. Ну же, Максим! Никогда и никого я так не просила…
Халат неосторожно распахнулся, обнажая высокую нежную грудь и белую кожу бедра ровно настолько, чтобы это заметил Шиповатов, но не углядели понятые – пожилые соседи. Все это великолепие, однако, не произвело никакого впечатления. Поджав губы, женщина с оскорбленным видом отвернулась, отошла и опустила руку на лохматую, размером с ведро, голову пса.
Тем временем внимание всех присутствующих оказалось прикованным к крышке люка, обнаруженного под собачьей будкой, снабженной массивным, тронутым ржавчиной кольцом. Шиповатов, однако, контролировал ситуацию. Короткий взгляд через плечо – и только с третьего выстрела ему удалось срезать летящего с утробным рыком «кавказца». Он рухнул, истекая кровью, в двух шагах от лейтенанта.
Гибель пса Хутаева приняла безразлично, как и все дальнейшее, что происходило во дворе. Крышка люка откинулась, понесло затхлой сыростью. Наружу вырвался не то стон, не то какое-то сдавленное мычание, заставившее понятых отпрянуть от зияющего отверстия.
Перед тем как спуститься вниз, Шиповатов позаботился о том, чтобы Хутаева находилась под надежным присмотром. Затем, осветив подвал мощным лучом небольшого фонарика, встал на узкую ступеньку наклонной металлической лестницы и пригнулся. В сумраке, в теплом густом смраде нечем было дышать. У дальней стены, прикованный наручниками к трубе, переминался с ноги на ногу мужчина лет сорока в теплой байковой рубахе и спущенных, мокнущих в смрадной жиже штанах. Не дожидаясь, пока узник, на время ослепший от света, смог выговорить хоть что-то членораздельное, лейтенант расправился с наручниками. В замкнутом пространстве выстрел «макарова» прозвучал оглушительно, звенья распались.
Глянув на брюки и трусы узника, пропитанные экскрементами, Шиповатов не нашел ничего лучшего, как предложить несчастному прикрыть срам рубашкой. Когда они уже собирались подняться по лестнице, сверху прогремел голос, которого лейтенант в этот момент никак не ожидал услышать:
– Эй, там, в подвале! Выходи по одному с поднятыми руками!
* * *
Сашу Абуталибову нашли мертвой, в луже крови. На шее девочки зияла разверстая резаная рана. Она лежала под лестницей в райотделе милиции, касаясь пальцами правой руки рукоятки окровавленного столового ножа. Кровь попала в стоящее рядом с мертвой девочкой ведро. На блестящей оцинкованной поверхности бурые пятна были менее заметны, чем на белом платье. На груди мертвой, за крохотным детским лифчиком обнаружили короткую записку. Бумага подплыла кровью и фактически никак не поясняла происшедшее:
«Я не могу больше лгать. Я безумно устала притворяться. Я вру, даже когда меня не заставляют. Не верьте мне – все, что я говорила, – ложь. Не ищите Ника. Его нет. Он не спас меня, а я всех запутала. Вы все поймете. Мамочка, где ты? Это я – Саша».
Ни числа, ни подписи. Уборщица, наклонившаяся, чтобы взять под лестницей свой нехитрый инвентарь, если и не упала в обморок, то лишь благодаря специфике учреждения, в котором работала.
Когда Тищенко сообщили о страшной находке под лестницей, он моментально слетел вниз. Сашу – юную, отчаянно напуганную свидетельницу страшного преступления, он помнил отлично, и так не хотелось верить, что это все-таки случилось…
Предоставив экспертам выяснять обстоятельства, он торопливо вернулся в свой кабинет. На мертвую девочку взглянул мельком, но картина словно врезалась в сознание. Тищенко помотал головой – нет, отвязаться невозможно. Белое платье, загустевшая, тягучая лужица, нож, ослепительный блеск цинка…
* * *
Машины одновременно припарковались на стоянке райотдела. В первой рядом с Шиповатовым восседал гражданин Г.К.Сидоров, несколько экстравагантно облаченный в набедренную повязку из фланелевой рубахи в клетку. Было очевидно, что даже относительно удобное сиденье «жигулей» причиняет ему неудобство, так как гражданин все время ерзал в поисках более удобной позы.
Наверху, в кабинете следователя, речь его наконец стала внятной.
– Я прошу только одного – защитите меня! Страшно сказать, что они со мной сделали. Я дам показания, только лучше, если вы не будете писать. Как-нибудь так, неофициально. Скажите, а билет мне вернут? Ведь я же выиграл?
– Если все законно, никаких сомнений, – Тищенко держался осторожно, сочувственно. – Билет нами арестован так же, как и обратившееся с ним в сберкассу лицо. Временно, до того, как на него будут предъявлены права. Буду только рад за вас, если все окажется в порядке. Судя по всему, вы попали в большие неприятности?
– Какие, к черту, неприятности! Верните мне билет, и пропади оно все пропадом! Не хочу связываться! Что я – мстить им буду?
– При чем тут месть? Есть закон, и никто не должен остаться безнаказанным. А билет вы получите, только для начала от вас требуется полная откровенность. Нам нужно знать обо всех событиях – как до, так и после того, как вы узнали, что стали обладателем счастливого лотерейного билета. В противном случае, придется вам продолжить знакомство с восточным гостеприимством.
Сидоров выложил руки на стол и умолк, тяжело задумавшись.
– Ишь ведь как вас напугали!.. А вот жена ваша, Геннадий Кузьмич, более сообразительной оказалась. Сразу поняла, что «и нашим, и вашим» все равно не угодить. Хутаев – серьезный преступник, и не надейтесь, что он оставит вас в покое. А если мы будем иметь ваши показания, то и для его задержания у нас появятся более веские основания. Не советую лукавить, Геннадий Кузьмич. Тем более, что в общих чертах многое уже ясно.
– А что она могла рассказать? Как издевались надо мною? Как истязали? Шел мимо сберкассы, зашел глянуть – и глазам своим не поверил. «Волга»! Уж я-то знаю, сколько это на рынке стоит, еще и через лотерею. На рынок меня, идиота, и понесло. Полдня присматривался. Там такой жирный Рустем есть, лимонами торгует. Деньги – пачками во всех карманах, все прочие кавказцы к нему с почтением, а наши так просто стелются. Подумать только – в Подмосковье у мандаринников места, чтобы поторговать, выкупают! Рустем у всех берет, никого не обижает. Вот ему-то я и предложил билет… – Сидоров замолчал, пригорюнился, словно ожидая толчка в нужном направлении.
Тищенко ободряюще улыбнулся.
– Ну что вы, Геннадий Кузьмич, сникли? И нам ничто человеческое не чуждо. Скажу откровенно – выиграй я «волгу», продал бы к чертям собачьим. И хватило бы мне с семьей до конца дней. Но, – капитан склонился к собеседнику, – во всяком случае, с базарным жульем связываться бы не стал. Очень уж личности одиозные.
– Ну а я, дурень, влетел, как кур в ощип. Сделали из меня чахохбили. А как стелили мягко! Рустем тут же лимоны свои бросил, позвал одного своего, чтобы подменил, – и в ресторанчик, в «Ахтамар» этот, обсудить. Билет я с собой не брал, на словах договорились. Угощал он знатно, но я и на дармовщину не очень-то налегал. Прежде всего дело сделать, а уж потом коньяк. Спросил моего согласия и вызвал откуда-то своего брата. Георгием зовут. Все чин-чином, брат даже паспорт показал – в Баланцево прописан, семья здесь живет. Какое-то «эспэ» у него, деньги лопатой гребут. Поинтересовался, рублями или долларами хочу получить, да и я не лопух: фифти-фифти, говорю. Глядишь, думаю, и я валюткой подобьюсь. Георгий на все соглашается, все на мази, домой меня к себе повез, с семьей знакомить. Жена славненькая такая, и не поймешь: то ли действительно я ей сразу понравился, то ли манера у ней такая – глазки строить. Сынишка смышленый, почтительный к старшим. Я еще подумал: и как такому мальцу отец машину доверяет? А оказалось, не только машину. Этот гаденыш у него прямой подручный. Отвез пацан меня домой, зашел со мной в квартиру – тут, кстати, все мои домашние собрались – жена, дети. Как же, такое событие. Я их ему представил – и сказал, что назад поедем все вместе. На всякий случай.