Маргинальные любовники

И вот она стоит на пороге его мира и знает, что, если он ее обнаружит, все будет потеряно. Он. Она. Жизнь.

Лучше я выброшусь из окна, думает она, открывая одно из окон в гостиной – на всякий случай. Лучше я убью себя у него на глазах, чем буду продолжать мучиться.

С этими мыслями Беа входит в его спальню.

Джек лежит на животе, чуть согнув одну ногу и накрыв голову руками. Одеяло сползло вниз, обнажив мускулистую спину.

Беа подносит руку к его спине, не касаясь ее, чувствует тепло его кожи. Нагибается и вдыхает его аромат. Опускается на колени рядом с кроватью и кладет подбородок на край постели, чтобы лучше рассмотреть его лицо. В комнате темно, но зрение у Беа как у кошки, так что она видит все – малейшую щетинку, малейшую морщинку, малейшее подрагивание века.

Беа и Джек.

Джек и Беа.

Беа Вестин или Джек Каталин?

После недолгих раздумий Беа решила, что Каталин все же звучит лучше и что ей пойдет простое свадебное платье. Интересно, что папа скажет в свадебной речи. Он давно мечтает выдать ее замуж. Наверняка не сможет удержаться от слез. Дрожащим голосом он скажет:

– Если бы Эбба тебя сейчас видела…

Что бы сказала Эбба, если бы увидела, чем сейчас занимается ее доченька? Беа поднимается с колен и на цыпочках удаляется из спальни. Теперь очередь гостиной.

Да, что бы сказала мама? Ничего? Отвернулась бы, чтобы не видеть, как низко опустилась ее дочь?

Присев за его письменный стол, Беа в панике обводит взглядом фотографии, которыми увешаны все стены в кабинете.

На всех снимках молодая красивая женщина. Миниатюрная блондинка. На некоторых они вместе с Джеком. На одной из фотографий она запечатлена обнаженной. У нее безупречная фигура. Красотка.

Когда первый шок проходит, Беа ждет еще один. На столе незаконченное письмо, которое начинается со слов «Эвелин, любимая! Я думаю о тебе день и ночь…». И дальше в том же духе.

Беа снова и снова перечитывает письмо, складывает его и убирает в карман куртки. Туда же кладет фото обнаженной Эвелин. И выходит из квартиры.

Не самый умный поступок, думает Беа уже позже, когда у себя дома разглядывает украденное. Достав игольницу, она втыкает несколько иголок в фото Эвелин.

Умри, умри, умри.

Беа заходит в гостиную, раздевается до трусов, включает телевизор и садится на велотренажер. По каналу ТВ1000 показывают французский эротический фильм. Беа сильнее прижимается промежностью к седлу, трется об него в такт актерам, трущимся друг о друга, и рыдает, чувствуя приближение оргазма.

Беа падает на руль и заливается слезами, которые капают на дорогой паркет.

Она выключает телевизор, переодевается в спортивную одежду и еще час крутит педали в полной тишине. Ей грустно. Но ей хочется вывести из пор всю эту грязь, очиститься, возродиться к новой жизни.

Беа вспоминает, как, когда ей было лет пять или шесть, они в начале сентября купались в озере. Это было вечером, в сумерках. Шел мелкий теплый дождь. Беа притворилась, что у нее болит нога, и попросилась к папе на ручки. Папа знал, что она притворяется, но все равно прижал к себе, крепко обнял. Беа нравилось слушать, как бьется его сердце, слушать его дыхание, и как сучки трещат у него под ногами, и мамин голос в отдалении. Она шла впереди них и напевала какую-то незнакомую мелодию.

Несмотря на шоколадную оргию прошлой ночью, Роза с энтузиазмом выкладывает из сумки вкусности, принесенные Мирьей из дома. Охая и ахая от удовольствия, она расстегивает ремень на брюках, облизывает пальцы, запивает съеденное имбирным чаем, стимулирующим пищеварение, и заканчивает трапезу горстью пралине с ликером, хрустящими на зубах и наполняющими нутро сладким алкоголем.

Мирья сидит молча. Мысли ее заняты Филиппом. За завтраком он пил молоко прямо из пакета, слопал два трехэтажных бутерброда с маслом и джемом и включил рок на полную громкость, хотя Мирья и сказала, что сосед будет жаловаться.

Мирья за завтраком ничего не съела. Рассказать ему о беременности она не отважилась. Она просто сидела и смотрела, как он чешет себя под мышками, читает спортивную газету и не обращает на нее никакого внимания.

Несколько раз она порывалась начать разговор. Хотя бы из вежливости – но не смогла придумать ничего, о чем можно было бы поговорить с ним.

Я хочу покончить с этим, думала Мирья, поднимаясь из-за стола.

Хочу порвать с ним, думала она, провожая его в прихожую.

Хочу порвать с ним, думала Мирья, когда Филипп погладил ее по щеке и пожелал удачи с походом в больницу.

– Увидимся, – сказал он на прощание.

Закрыв дверь, девушка бросилась в туалет, где ее стошнило.

– Как раз то, что мне было нужно, – говорит Роза, выбрасывая бумажки в мусорную корзину. – Я ночью глаз не сомкнула. Не хочешь конфетку?

Мирья качает головой.

– Тебе нехорошо?

– Я волнуюсь за папу.

Виктор проснулся от боли в шесть утра. Он с трудом держался, чтобы не закричать. Ему дали морфин и снотворное, и он снова заснул. Теперь часы показывали двенадцать, и Роза уже начала волноваться. Когда она была ребенком, одного из ее братьев пнул верблюд. Три дня он пролежал без сознания, а потом умер.

Она берет еще одну конфетку, нет две (что, они уже закончились?), гладит Виктора по лбу.

– Он горячий.

– Потому что здесь жарко, – отвечает Мирья, которая знает историю про брата, верблюда и кому. – Не бойся, мама.

– Чем он заслужил эти страдания? – говорит Роза. – Он такой хороший человек. В этой жизни нет смысла.

Она в отчаянии.

– Ты же говорила, что во всем, что происходит, есть смысл.

– Я?

Мирья кивает.

– Не надо слушать все те глупости, которые я говорю.

Роза обмахивается газетой, жалуясь на плохой кондиционер в больнице, что напоминает ей о сломанном вентиляторе дома.

– Как я справлюсь со всем этим одна? – вздыхает она.

– София нам поможет.

– Ты меня уже достала со своей Софией.

– Она моя подруга.

– Подруга? Она же мужчина.

– Я ее люблю.

Роза смотрит на свою дочь как на помешанную.

– Любишь???

Мирья пожимает плечами.

– Люблю. Как подругу, – говорит она с показным равнодушием.

Роза пытается переварить эту новость, но это куда сложнее, чем переварить шоколадки.

– Вот оно как, – произносит она.

– Она сделала прекрасные фотки со мной, – рассказывает Мирья. – Я пошлю их в агентства. Вот увидишь – не пройдет и года, как я буду работать в Париже.

Или менять пеленки младенцу.

Но ты же решила сделать аборт? – звучит голос у нее в голове.

Да-да, отвечает второй голос, но Филипп был таким милым сегодня утром, он все, что у меня есть.

Филипп свинья. Пошли его, говорит первый голос.

Пошлю, говорит второй голос. Но он не такой уж и плохой. Он просто не уверен в себе. Может, ребенок – это как раз то, что ему нужно, чтобы повзрослеть.

И ты готова рискнуть? – спрашивает первый голос.

Заткнись, говорит второй.

– Мирья, что с тобой?

Мирья с удивлением смотрит на маму:

– Что?

– Ты разговаривала сама с собой.

– Я?

Роза кивает. У Мирьи кружится голова. Нужно что-нибудь съесть. Или подышать свежим воздухом? Пойти на прогулку? Нет, остаться здесь. Что мне делать, мама? Куда пойти?

– Я пойду пройдусь, – сообщает она, поднимаясь.

Роза кивает и смотрит, как она исчезает за дверью:

– Иди погуляй, доченька.

Из-под куртки она достает спрятанную коробку конфет, которую ей утром передала медсестра. «От семьи Йенса с пожеланиями скорейшего выздоровления», – значится на открытке.

Йенс – один из двоюродных братьев Виктора и, видимо, единственный, кому на него не наплевать. Преисполненная благодарности, Роза поедает шоколад, решив, что диету можно пока отложить.

Инстинкт ведет Мирью в родильное отделение. Медсестра останавливает и спрашивает, кого она пришла навестить. Мирья кивает и бормочет что-то про старшую сестру. У медсестры нет времени расспрашивать. Она спешит к роженице. Все остальные тоже заняты, так что Мирья может свободно разгуливать по отделению, пока ноги не приводят ее в зал с новорожденными.