Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 88 из 117



Он буквально влетел, вломился в салон, навел пушку на нее, второй ствол, так и не выпущенный из руки, — на водилу:

— Трогай, падла, если жить хочешь!

Шоферюга хотел.

Приказал отвезти его прямо по улице Горького (Тверской она позднее стала) до памятника Юре Долгорукому, выскочил, когда машина резко затормозила у переулка, рванул в проходные дворы, ушел дворами от преследования к кинотеатру «Россия», а там, направо, вниз до Трубы.

Бегом, бегом. Там тачка была, на всякий случай угнанная утром еще, ментами так и не найденная, и по Цветному...

Только возле Театра Советской Армии понял, что ведет машину, стиснув рулевое колесо изо всех сил, а в ладони — кусочек бумаги.

Развернул потный, слипшийся, стершийся о руль листок, с трудом разобрал телефон и слово «Юдя». Догадался, девчонка, что в машине была, когда он вылезал из салона, в руку сунула. «Юдя». Рисковая...

Она и тогда рисковая была, Юдя. Ей после пресных, толстых и медлительных греческих поклонников стремительный Дима интересным показался. Дала «наводку».

Это был телефон подруги, к которой она ехала в гости.

163-16-30.

До сих пор телефон тот помнил.

Бросил он машину на Самотеке. Стволы бросать пожалел. Тогда еще не было этой нынешней моды — стволы после акции сбрасывать. Да и стволы были хорошие. Не то что нынче киллеры используют — желтой сборки, они и сами после двух-трех выстрелов дают сбои. Их, хочешь не хочешь, надо бросать. А те были классные стволы, хотя и меченые: из них мочили не одного и не пять.

Он позвонил. Попросил Юдю. Один хрен! Надо было где-то ныкаться.

Она сказала:

— Приезжай.

Сразу на «ты».

Он приехал.

Она осталась ночевать у подруги, на Никитинской 26, квартира 6. Подруга — в проходной, а они вдвоем с Юдей — в маленькой комнатке.

Всю ночь на них смотрели со стены непримиримый и суровый Салтыков-Щедрин и улыбчивый, но словно уже предчувствовавший скорую гибель Пушкин.

Ну, навидались классики за ту ночь такого, чего за всю свою жизнь не видали. Да и Юдя потом призналась, ни с чем это была не сравнимая ночь. Может, он был хорошим любовником, а может, терпкости, соли придавало то, что оба знали, сегодня он убил людей.

Кровь, она всегда на секс действует. Потому рисковые бабенки воров всем другим и предпочитали.

А потом Юдя вернулась в Афины. Он — в тюрьму.

Сейчас ему никак нельзя было в тюрьму. Если греческие полицейские его найдут, по существующему международному законодательству выдадут России: был уже, слышал, запрос России в Интерпол. Так что дело времени.



А если найдут чистильщики, которые за ним охотятся (не было у него иллюзий, что убитые им — единственные чистильщики в Греции, которым дана команда его заземлить), то еще хуже: тут ни суда, ни следствия.

Юдя была владелицей прачечной и химчистки при отеле «Шератон». Что-то вроде субаренды. Так владельцу отеля выгоднее: мелкие службы вроде парикмахерской, буфетов, ресторана, химчистки, прачечной он сдает другим «капиталистам». А сам ведет только отель.

На его счастье, Юдя оказалась на работе. Поняла, приняла, пригрела.

Пластическая операция должна была занять три этапа. На первом за десять тысяч баксов ему поправили нос, чуть утончили губы и немного изменили форму лба, увеличив залысины и натянув кожу. Узнать его еще можно было, но не с первого раза.

Через две недели он уже гулял по Афинам, не вздрагивая каждый раз, если кто-то незнакомый останавливал на нем взгляд.

...В тот день он обедал один в рыбном ресторанчике в старой части города. Когда поймал на себе взгляд женщины, сидевшей за столиком в глубине ресторана, лицо ее в полумраке было видно плохо, сразу вспотели ладони: женщина смотрела на него слишком пристально, словно вспоминая, знает она его или нет. Резко обернулся.

Это была Джейран Магомедова. Его любовница по Москве. Его любимица.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ.

БАНДА ГАЛИ

Нудно шумел дождь, не такой и частый в это время года в городе Рудном. Мищенко стол у окна в своем кабинете, машинально фиксируя редкие передвижения прохожих по двору гор- прокуратуры, короткую перебежку от сарая к подъезду собаки Рекса, по смеси эрдельтерьера и немецкой овчарки, в надежде разжиться куском пирога с рисом от выходившего из здания Деркача. Мищенко все время пытался поймать какую-то постоянно ускользающую от него мысль; не поймав, вернулся к делам. Дел этих для небольшого городка на столе было много. Причем два из них, о рэкете против рыночных палаточников и об убийстве церковного сторожа и хищении икон из храма Пресвятой Богородицы в селе Тишенки, требовали его самого пристального внимания. Но вот, остановив глаз на Деркаче, кормившем с руки Рекса остатками пирожка с рисом, Мищенко наконец преодолел усталость, трехсуточный недосып и понял, что он все эти три дня, когда мотался из города в Тишенки и обратно, думал: «Надо позвонить Муромцеву».

Старшего следователя по особо важным делам при Генеральном прокуроре России, Александра Михайловича Муромцева, он знал лет десять. Еще с тех времен, когда молодого сравнительно Муромцева оставили после работы в бригаде Генпрокуратуры при Следственном управлении и еще более молодого Мищенко включили в его бригаду, расследовавшую дело по банде Расторгуевых, грабивших автомобилистов на дорогах Центральной России.

Не тот случай, когда вспоминаешь совместную работу, опираясь на воспоминания о совместно выпитой водке, закадренных бабенках в тугой российской провинции или общих успехах. Вроде и вспомнить не о чем: дело о банде Расторгуевых у них развалилось. Членам банды, сидевшим в разных СИЗО, были с воли переданы оружие, снаряжение, были подкуплены контролеры СИЗО, и пятеро из шести членов банды бежали. До суда в тот раз дело не довели. Снова поручения УГРО, снова поиск бандитов по всей России...

Муромцев дело это все же до ума довел. Разыскали всех бандитов; снова в СИЗО; три года тянулось следствие. И хотя бандиты наняли трех самых дорогих адвокатов — Ройтмана, Свиристелева и Бадмаева, доказал Муромцев участие каждого члена банды в шести убийствах. Троих расстреляли по приговору суда, трое еще сидят. Десять лет сидят. Еще по пятерику осталось. Так-то.

Но это была удача Муромцева, а не Мищенко. Так что, и вспомнить не о чем? Есть о чем. О десятках вечеров в гостиницах Смоленска и Самары, Твери и Ульяновска, Вятки и Тулы. Сунут, бывало, кипятильники в граненые стаканы, намажут плавленные сырки на куски черствоватой булки и говорят, говорят. И о делах раскрытых и нераскрытых, о доведенных до суда и о рассыпанных защитой или купленных судом...

Те беседы Мищенко с Муромцевым, ставшим впоследствии одним из лучших «важняков» Генпрокуратуры, были как вторые университеты. Пожалуй, «семинары» в гостиницах дали ему больше, чем редкие встречи с преподавателями ВЮЗИ.

«Надо позвонить Муромцеву», — решил Мищенко и набрал номер телефона Следственного управления Генпрокуратуры.

На его счастье, Муромцев оказался на месте.

— Повезло тебе, Александр Петрович, последние бумажки по делу Тумеркулова перебираю, завтра в СИЗО на допрос, послезавтра в Уфу лечу. Что у тебя там? Про дело о хищении икон и убийстве церковного сторожа слышал. Тут тебе лучше с Патрикеевым связаться из ОСО, чтобы он, во-первых, границы перекрыл, иконы-то XVI века, ценность по нынешнему времени, когда, как Егор говорил, почти все иконы этой эпохи из России уж вывезены, великая. Он и по банде, взявшей иконы, сможет тебе посоветовать. А для меня не тот масштаб. Я, как ты знаешь, занимаюсь особо жестокими убийствами, совершенными в условиях неочевидности в ряде регионов страны, бандами покрупнее, что ли, покруче.

— Есть у меня для тебя, Александр Михайлович, такая банда, — прервал Муромцева Мищенко. — Причем не простая, а «золотая».

— Что имеешь в виду?

— А вот что...

И рассказал Мищенко старшему товарищу всю историю небывалого для города Рудного двойного убийства. Поделился всеми сомнениями, сложившимися в горпрокуратуре версиями. И про предполагаемые инсценировки убийства с изнасилованием. И про данную в розыск ориентировку на древние перстни. И про ориентировку, которую они через облпрокуратуру дали во всероссийский розыск по трем «монашенкам».