Страница 46 из 96
— И я себя спрашивал: «Кто тебе друг, Сократ?», и сам себе ответил: «Твой друг — истина».
— Значит ли это, учитель, что истина не принадлежит ни охранителям, ни разрушителям, что и те и другие достойны осуждения?
— Пожалуй. Во всяком случае, доказательству этого я, кажется, посвятил всю мою жизнь. Охранители достойны всяческой похвалы за то, что оберегают наш общий дом от разрушения, спасают веру в отеческих богов и святость наших законов. Но беда их в том, что они плохо и глупо действуют, упорствуют там, где не следует, ни к чему не позволяют прикоснуться ни штукатуру, ни плотнику, ни каменщику. Для них свято всё — любая дыра, мусор, грязь, покосившаяся стена, прогнившая крыша. Они охраняют наш дом слепо. А эта слепота, мой мальчик, от глупости и невежества.
— Стало быть, правы софисты, наши разрушители, которые твердят на всех углах, что всё условно, всё относительно и подлежит испытанию.
— Да, но лишь до той поры, когда они берутся отрицать истинно божественное и святое. Разрушители уничтожают и цвет, и стебель, и корни. Нечем будет сеять, нечем размножать доброе и справедливое. Они не умеют мыслить, не знают, где искать истину, они — злобные опровергатели и болтуны.
— Стало быть, и у охранителей, и у разрушителей есть и достоинства и недостатки, хорошее и плохое.
— Это так, Платон, — вздохнул Сократ. — Это так, — повторил он и снова вздохнул. — Но беда не в этом. А в том, что этого не изменить. Наш общий дом разрушается врагами истины и справедливости, тупицами и болтунами. И наши охранители, и наши разрушители едины в том, что дурно и позорно, а не в том, что заслуживает похвалы. Они враждуют на словах, а на деле сотрудничают в глупости. И в этом их неустранимом единстве моя неизбежная смерть, Платон. Моя вера — зрячая, моя критика — справедливая, а их — глупая, а их слепая. Как же не убить меня? Нужно, мой мальчик, искать истину и всё сообразовывать с ней. Но для этого нужны ум и умение. Мои судьи лишены и того и другого. Вот и всё, мой мальчик. Вот и всё.
— Значит, Перикл ошибался, когда хвалил афинское общество? — спросил Платон.
— Да, ошибался, — ответил Сократ. — Но Перикл был на правильном пути. Он объединил в одном лице мудрость и власть. Он знал, что надо делать для блага афинян, и силою своей власти заставлял поступать по справедливости и во благо всем.
— А теперь Периклов нет.
Я уже говорил тебе, что истинная мудрость, как и беспросветная глупость, — вещи редкие. Между крайностями — тьма посредственности. Ещё реже мудрость соединяется с властью, как и беспросветная глупость. Мудрые не стремятся к власти, глупцам её трудно достичь. Власть большинства — это власть посредственности. И вот тебе мой совет: если ты хочешь, мой мальчик, послужить людям, соедини мудрость с властью, докажи всем, что этот союз ради блага. Все прочие союзы — зло. Один Перикл стоит ста тысяч Анитов, одно слово мудреца — нескончаемой болтовни Экклесии. Мудрый и могущественный одним словом может предотвратить бедствие и одержать победу над целой армией врагов, а Экклесия своей бол-товней и голосованием не может превратить осла в лошадь. Посредственность крушит всё, что возвышается над ней. Ты слышал о Пифагоре, который хотел воспитать для Эллады новых и мудрых властителей. Посредственность отомстила ему тем, что сожгла его школу вместе с учениками. Обращайся с мудростью к сильным, а не к толпе.
— Спасибо за совет, учитель.
— Пожалуйста, — усмехнулся Сократ. — А вот просьба к тебе: если меня казнят, уезжай из города, иначе афиняне доберутся и до тебя. Обещай, мой мальчик.
— Тебя не казнят! Мы поможем тебе убежать! — воскликнул Платон.
Сократ собрался сказать что-то в ответ, но лишь махнул рукой. Дверь камеры открылась, и на пороге появились Кебет, Симмий и Аполлодор. Пока они обнимались с Сократом, Платон отошёл к тёмной стене, сел на широкий камень, служивший скамьёй, приготовился слушать их беседу с учителем. Самым разговорчивым был Аполлодор. Он принялся пересказывать Сократу городские новости и сплетни. Слухи распространялись в Афинах мгновенно. Поэтому Платон уже знал, о чём расскажет Аполлодор. Платон уже читал речь Исократа о воинских доблестях афинян, которую тот сочинил в назидание нынешней молодёжи, погрязшей в пирах и разврате; он слышал, что на восстановлении Длинных стен, разрушенных по приказу Лисандра, погибли несколько рабов; знал он и о суде, на котором оправдали некоего убийцу собственной жены. Аполлодор развлекал Сократа, пересказывая ему подробности этого преступления, когда пришла Ксантиппа вместе с детьми. Жена принесла Сократу завтрак, он тут же принялся есть и кормить сыновей. Он отдавал мальчикам больше, чем ел сам, а Ксантиппа, глядя на него, тихо плакала.
Когда жена и дети ушли, заговорили Симмий и Кебет, не дав Аполлодору закончить рассказ об убийстве. Они вот уже в который раз спрашивали о бессмертии души, вернее, о доказательствах его существования, говорили горячо, будто скорое расставание с душой ждало не Сократа, а их самих.
В самый разгар спора вошёл Федон, принёс кувшин вина от Критона и передал, что сам Критон будет позже. Так как в камере имелась всего одна кружка, то вино пили по очереди — сначала Сократ, затем его друзья. Только юный Федон отказался от угощения, признавшись, что ему следует не наполнять себя жидкостью, а немедленно избавиться от той, что уже накопилась. Сократ указал ему на дверь в умывальню. Федон вышел оттуда, морщась.
— Вот, — указал на Федона Сократ в подтверждение одного из доказательств бессмертия души, — если есть такой дурной запах у отбросов нашего тела, — засмеялся он, — то, по закону противоположности, должен быть и аромат у нашей души. Её благовонию радуются боги, когда душа попадает в их царство.
Разумеется, это была шутка. Сократ засмеялся, выпил вина и продолжил беседу уже серьёзно.
Да, он знал, что душа человеческая бессмертна. И у него были этому четыре доказательства. Первое формулировалось так: «Как все противоположности неизбежно переходят друг в друга — чёрное и белое, холодное и горячее, малое и большое, и наоборот, так и жизнь переходит в смерть, а смерть — в жизнь, после смерти душа освобождается для жизни в ином мире и по истечении времени возвращается на землю в новом теле. Так происходит вечный круговорот бессмертных душ».
Доказательство второе: «Мы знаем нечто, чего никогда не видели и не слышали. Например, что есть равенство и различие, прекрасное и уродливое, справедливое и несправедливое. Эти знания мы приобрели ещё до своего рождения, они принадлежали нашей душе ещё тогда, когда она, свободная и бестелесная, общалась с богами. Стало быть, душа существовала прежде нас и будет существовать после». Впрочем, последнее, кажется, не так уж очевидно. Во всяком случае, Кебет и Симмий усомнились в этом. Симмий сказал, например, что вместе с разрушением лиры ломается и её строй, гармония её звуков, а Кебет добавил, что душа, конечно, может существовать до рождения человека, но это вовсе не значит, что она не умрёт вместе с его телом. А если и выживет, то, возможно, износится, рождаясь и покидая тело, как изнашивается ткач, изготовивший много плащей.
Сократ сказал Симмию, что душу нельзя уподоблять гармонии, создаваемой лирой. Строй музыкального инструмента создаёт его форма, то есть тело, а душа человека, наоборот, создаёт себе тело и руководит им. Таково третье доказательство бессмертия души.
В ответе Кебету Сократ привёл свой четвёртый аргумент. Душа есть жизнь тела, а жизнь несовместима со смертью и, значит, не уничтожается ею и ничего ей не отдаёт.
Такая теория оптимистична, она утешает живущих, а ещё более тех, кто уже на пороге смерти, в преддверии иного мира. Она даёт надежду, что души злодеев, как и души праведников, не исчезнут со смертью тех, кому сейчас принадлежат, но предстанут перед судом в загробном мире. Первые будут наказаны, вторые вознаграждены! Ни доброе, ни дурное не проходят без воздаяния.