Страница 62 из 99
Вот как раз такая свобода и начинала формироваться в СССР. Троцкист Исаак Дойчер рассуждал о «принудительнос-ти»-де труда в Советской России, но на самом деле перед страной стояла другая проблема — научиться работать. Просто работать изо дня в день.
Далеко не все в рабоче-крестьянском государстве были к этому готовы. И как раз в годы первой пятилетки, то есть тогда, когда работа начиналась «всерьез и надолго», появилось понятие «летун». Нехорошее понятие, но уже одно оно опровергало болтовню о «советском рабстве». Так же, как и другое понятие, возникшее в то же время в противовес первому — «самозакрепление». Что это такое, я поясню чуть позже...
В 1930 году крупная промышленность потеряла из-за прогулов 16 миллионов человеко-дней, в 1931-м — 25 миллионов. Обломовы так просто не исчезали.
Более того, возник новый их тип — деятельный. Ильфо-петровский инженер Талмудовский в поисках лучшего «оклада жалования» забирался даже на строительство Туркестано-Сибирской магистрали и, отхватив очередные «подъемные», тут же исчезал.
Менее известны его сельские «коллеги», описанные прекрасным советским литератором Валентином Овечкиным в очерке «Без роду, без племени». В конце тридцатых годов Овечкин писал: «Непоседливых искателей богатого трудодня называют в станицах «колхозники до первого градобоя». Есть люди, сделавшие переезды с места на место, из колхоза в колхоз своего рода профессией, доходной и не особенно трудной, если не считать дорожных неудобств».
Да, тут и впрямь было бы нелишним подумать о принуждении к труду. Вот география «путешествий» только одного «талмудовского от сохи»: Забайкалье, Сибирь, Кубань, Башкирия, Казахстан, Дон...
Но не все же были такими. Одновременно возникало и новое отношение к труду, к своей стране.
Уже осенью 1930 года только в Ленинграде 200 тысяч инженеров, техников и квалифицированных рабочих обязались... Читатель, я обращаю твое особое внимание на то, что они всего лишь обязались не покидать свои предприятия до конца первой пятилетки! На Украине такие же обязательства по «самозакреплению» принял на себя каждый... третий металлист.
Всего лишь один из трех. А что же остальные два?
А они предпочитали высматривать и выгадывать, куда отправиться на заработки: то ли в Днепропетровск, то ли в Днепродзержинск, то ли в Запорожье, то ли в Мариуполь. Опытных-то старых металлистов в первые годы индустриализации было меньше, чем новых заводов!
Искать «где лучше» человеку, хотя и не всякому, свойственно. Однако прошлая жизнь давала русским людям не очень-то много таких возможностей. И не только русским. Нужда гнала за океан людей из Ирландии, из Италии, с Украины. Тысячелетиями основными стимулами к труду для труженика были плеть, голод, та же нужда... Реже — жажда наживы, которую утолял один из сотни.
Теперь впервые за всю историю человека целая огромная страна, растянувшаяся на шестую часть мира, должна была найти новые регуляторы взамен старых.
Скажем, совесть...
И раньше кадровый рабочий имел рабочую совесть, профессиональную гордость. Но польза от этого была не ему, а его хозяину.
Теперь же надо было использовать эту совесть как чуть ли не плановый элемент экономики, улучшающий жизнь миллионов тем больше, чем более «совестливо» они работали.
В это время весь Союз исколесил английский промышленник Гартель. Вот его слова: «Энтузиазм никогда не рождался из рабства. Если бы Советская Россия при осуществлении пятилетки зависела от принудительного труда, она распалась бы на следующий же день».
Джавахарлал Неру проехать по СССР не мог. Он «путешествовал» тогда по индийским (а точнее — английским, но в Индии) тюрьмам. Однако он, сам отдавший себя делу народа, и так хорошо понимал наши трудности и наши устремления.
9 июля 1933 года он писал дочери: «В Советском Союзе действует принцип: «Кто не работает, тот не ест!». Но вдобавок к этому мотиву большевики привели в движение новый стимул к труду: работать ради общественного благосостояния. В прошлом этот стимул лежал в основе деятельности идеалистов и редких личностей, но общества в целом, усвоившего и реагировавшего на такое побуждение к деятельности, раньше не было. Подлинной основой капитализма является конкуренция и личная выгода, получаемая всегда за счет других. В Советском Союзе этот мотив личной выгоды уступил место социальному стимулу: рабочие в России, как сказал один американский писатель, учатся тому, что «от признания взаимной зависимости рождается независимость от нужды и страха»...
Между прочим, читатель, Неру тоже умел видеть на расстоянии «большое», важное. И поэтому даже в стенах тюрьмы рассмотрел такую интересную деталь новой жизни в России: «Избавление от ужасного страха перед нищетой и небезопасностью, повсюду довлеющего над массами, является великим достоянием. Говорят, что ликвидация этой угрозы почти полностью положила конец психическим заболеваниям в Советском Союзе».
Честно посмотреть на новую Россию могли не только умный английский капиталист Гартель и борец против владычества Англии в Индии Неру, но и француз Альбер Марке, один из выдающихся художников XX века.
Его городские и морские пейзажи редко и мало населены людьми, но почти на каждом из них есть не праздный наблюдатель, а труженик и его работа. Для Марке труд — это необходимая часть природы, населенной человеком. Пожалуй, только один его младший современник Георгий Нисский из Советской России в полной мере обладал таким же умением наполнить пейзаж ощущением созидания даже без присутствия человека на полотне.
Марке объездил всю Европу, а в 1934 году приехал в СССР. Вот его маршрут: Ленинград, Москва, Харьков, Тбилиси, Батуми...
23 августа газета «Советское искусство» поместила его статью «Обновленная жизнь. Впечатления художника». Марке разбирался в политике так же слабо, как хорошо он разбирался в живописи. Но жизнь он видеть умел, и поэтому выделил главное в увиденном: «обновленная».
Потом он открыто восхищался удивительной страной, где деньги не играют никакой роли, и бескорыстием молодежи этой страны.
Георгию Нисскому было в 1934 году 30 лет. Сын фельдшера с белорусской узловой станции Новобелица, в 18 он был командирован в Москву на учебу во Вхутемас — Всероссийские художественно-театральные мастерские.
В старой России было два основных типа художника: признанный состоятельный и талантливый, признаваемый, однако неимущий. Нередки были, впрочем, и талантливые, неимущие и непризнанные.
Но разве мог любой из них представить себе жизнь молодого художника такой: «Мастерство волейбола постиг глубже, быстрее и совершеннее, чем мастерство живописи, и признаюсь, что часто писал урывками между состязаниями и матчами. Сетка и летящий мяч увлекали меня больше».
В спортивном зале он познакомился с Александром Дейнекой, который был на четыре года старше. Нисский писал: «Встретил и полюбил Дейнеку. Понятно почему. У меня были здоровые, быстрые ноги, крепкие бицепсы. Я был здоров и молод, во мне рос новый человек. А на его рисунках и полотнах я впервые увидел новую жизнь, обстановку и тех людей, с которыми я встречался на улице, в цехах, на спортивном поле».
Да, в новой России даже большой художественный талант иногда уступал спортивному азарту, а в старой России ни таланта, ни азарта не хватало даже «чистым» спортсменам. На Олимпийских играх в Стокгольме в 1912 году футбольная сборная России проиграла сборной Германии со счетом 0:16! Это расценивали как «спортивную Цусиму».
Так ведь и вся «царская» олимпийская сборная заняла тогда 15-е место из 18.
Всего через два десятка лет, в 1932 году, в спортивных клубах СССР занималось в 20 раз больше спортсменов, чем их было в Российской империи в год «футбольной Цусимы». От пятидесятитысячной «белой» клубной публики — к миллиону молодых рабочих парней и девчат.
А ведь это, не считая новых, привычных к солнцу и воде миллионов мальчишек и девчонок!
Нисский в 1932-м, после двухлетней службы в Красной Армии на Дальнем Востоке, пишет пейзаж «Осень. Семафоры».