Страница 61 из 99
Тогда им удавалось действовать открыто. Теперь они действовали тайно. Но действовали.
Однако основная причина была, все же, в недороде. Люди пухли, ели лебеду и умирали. Умерли тогда миллионы. И тут опять не обошлось без природной безнравственности «природных интеллигентов». Трагедией спекулировали тогда, спекулируют и поныне.
Английский ученый Виткрофт изучил эти годы пристально и пришел к выводу: просчеты коллективизации и голод 1933-го унесли около трех миллионов жизней. Это уже очень много. И это, очевидно, и есть истинная цена, заплаченная напоследок русским народом за былую социальную инертность, за темноту и отсталость.
Но «тельцы мнози тучны», помянутые Сталиным, искажают историческую правду, перемалывают ее своими крепкими зубами в труху, и цифры растут, как гора навоза: 9 миллионов, 18 миллионов, 20 миллионов «загубленных и репрессированных».
Вначале Стивен Розфилд, потом Роберт Конквест.
И черт ли для русского интеллигента в том, что по «статистике» Конквеста получается, что к концу 1937 года в СССР за решеткой (не считая уголовников) был якобы каждый четвертый мужчина, а в городах каждый второй.
Так кто же тогда срывал распустившиеся «в парке Чаир» розы для юных и не очень юных подруг? Кто обеспечивал постоянно растущую рождаемость?
Бирмингемец Виткрофт назвал свою работу «Еще одна клюква Стивена Розфилда», а «отечественное интеллигентское болото», которое высмеивал молодой русский грузин в серой шинели в 1917-м, жадно набрасывается на эту «клюкву» и заглатывает ее, не морщась.
И объявляют раскулаченного (несправедливо ли, справедливо ли раскулаченного) фигурой с «типичной для нашего народа судьбой». Хотя все более типичной для человека из народа становилась судьба уверенная, осмысленная. Большая...
Интеллигенция высокомерно объявляла сама себя совестью нации, но на самом деле та ее часть, которая была враждебна новой власти, оказывалась лишь сгустком народного политического невежества.
Русский народ — народ крестьянский. А русского крестьянина веками отучали быть хозяином своей судьбы. И вот теперь, когда Сталин и большевики эту привычку ломали, слишком многие держались за нее по привычке к привычному. Хотя за старым стояли невежество, голод, иностранная кабала, гибель и смерть...
В грузинской газете «Иверия» в номере за 25 декабря 1895 года было опубликовано стихотворение 16-летнего семинариста из Тифлисской духовной семинарии Coco Джугашвили:
«Ходил он от дома к дому, Стучась у чужих дверей, Со старым дубовым пандури, С нехитрою песней своей.
А в песне его, а в песне, Как солнечный блеск, чиста, Звучала великая правда, Возвышенная мечта.
Сердца, превращенные в камень, Заставить биться сумел, У многих будил он разум, Дремавший в глубокой тьме.
Но вместо величья и славы Люди его земли Отверженному отраву В чаше преподнесли.
Сказали ему: «Проклятый, Пей, осуши до дна... И песня твоя чужда нам, И правда твоя не нужна!»...
Это стихотворение цитируют все чаще различные авторы, но ведь без него и действительно нельзя рассказывать о Сталине честно. Разве не так, уважаемый мой читатель?
«Наплюй, батя, на глаз — у нас теперь аршин есть!», — говаривал молодой плотник старому. А что —- совет дельный!
Мемуарист может ошибиться, историк — соврать, а вот цифры... Хотя и считается, что ложь, большая ложь, метеопрогнозы и статистика стоят в одном ряду, хотя и есть на свете «статистика» розфилдов и конквестов, но лучше всего о том, как жила и чем была занята страна, рассказывают, все же, бесспорные цифры. К ним и обратимся...
В том самом 1913 году, от которого давно «пляшет» вся статистика и который считается пиком достижений царской России, жилой фонд страны составлял 180 миллионов квадратных метров.
Реальной жилищной нормой в городах для рабочего люда была норма тогдашнего армейского карцера — полторы квадратных сажени или две кубических.
Квартиру в Питере имело 28 процентов рабочих семей, комнату — 17 процентов, полкомнаты — 46. Еще пять процентов «имели» «углы».
Высококвалифицированный питерский (по тем временам, не забудем, — столичный) рабочий подчас мог позволить себе снимать квартиру, получше некоторых нынешних профессорских. Да, было такое...
Однако у половины рабочих семей было по полкомнаты на все про все... Целуй, рожай, гуляй и помирай — все в условиях «широчайшей гласности». Учись? Э-э-э... Учиться простому люду рекомендовали не очень-то...
Пришел Октябрь, прошла Гражданская война.
Наступило время «жилищного передела» — квартирной реформы 1918—1922 годов.
64 процента семей въехали в квартиры, 46 — в комнаты.
Но «жилищный передел» — это еще не жилищное строительство. Оно еще было впереди. Вначале не ахти какое.
За одиннадцать лет ДО первой пятилетки Россия «нэповская» построила 43 миллиона «квадратов» жилья...
Зато Россия социалистическая за двенадцать лет ПОСЛЕ первой пятилетки — втрое больше: уже 123 миллиона.
На карте новой России появилось 523 новых города и 495 новых городских поселков.
И это были не просто новые населенные пункты. Каждый город и поселок — это новый завод или фабрика, рудник или шахта.
А перед их постройкой надо было провести изыскания, сделать проекты, подготовить кадры. Свои кадры, потому что зависеть от иностранных специалистов уважающая себя страна не может.
Правда, в СССР в то время приезжали не только за высоким заработком, но и за новыми идеями или с новыми идеями. Конструктивист Ле Корбюзье именно в Москве в 1934 году реализовал свой первый крупный строительно-архитектурный замысел — тогдашнее здание Центросоюза, а ныне — Центрального статистического управления (я им любуюсь каждый раз, когда оказываюсь рядом).
В обиход входило новое слово «реконструкция».
Архимеду нужна была одна точка опоры, чтобы перевернуть мир. Реконструкция, то есть индустриализация, коллективизация и культурная революция, стала той точкой опоры, которая позволила Сталину в срок одной, по сути, пятилетки перевернуть Россию. Причем перевернуть с ленивой головы на работящие ноги!
Освобождение от дурной крови пошло при этом на пользу и голове. Но могло ли здесь быть все гладко? Что ж, на этот вопрос ответил сам Сталин на Кремлевском приеме в честь металлургов 26 декабря 1934 года:
«У нас было слишком мало технически грамотных людей. Перед нами стояла дилемма: либо начать с обучения людей в школах технической грамотности и отложить на десять лет производство и массовую эксплуатацию машин, пока в школах не выработаются технически грамотные кадры, либо приступить немедленно к созданию машин и развить массовую их эксплуатацию в народном хозяйстве, чтобы в самом процессе производства и эксплуатации машин обучать людей технике, выработать кадры. Мы избрали второй путь. Мы пошли открыто и сознательно на неизбежные при этом издержки и перерасходы, связанные с недостатком технически подготовленных людей, умеющих обращаться с машинами. Правда, у нас наломали за это время немало машин. Но зато мы выиграли самое дорогое — время и создали самое ценное в хозяйстве — кадры. За три—четыре года мы создали кадры технически грамотных людей как в области производства машин всякого рода (тракторы, автомобили, танки, самолеты и т.д.), так и в области их массовой эксплуатации. То, что было проделано в Европе в течение десятков лет, мы сумели проделать вчерне и в основном в течение трех—четырех лет. Издержки и перерасходы, поломка машин и другие убытки окупились с лихвой».
Уже сами такие Кремлевские приемы были деталью нового характера общественного бытия России.
Раньше высшая власть, то есть царь, устраивала приемы дипломатов, знати, ну выпускников Академии Генерального штаба.
А теперь в Кремлевских залах приветствовал Труд. Можно без преувеличения сказать, что это был свободный труд. Если, конечно, понимать под свободой не возможность делать что тебе вздумается, а осознанную необходимость честного участия в созидательной жизни общества. Ведь подлинная свобода возможна лишь там, где человек лишен права причинять вред другим, решая таким образом свои личные проблемы.