Страница 58 из 99
Я считаю современный строй исторически необходимым для России. Империя Романовых воспитала в русском народе болезнь, которая кончилась взрывом — революцией. Современное правительство медленно, но неуклонно ведет русский народ к выздоровлению. Лечение всегда мучительно, лекарство всегда горько, но надо его принимать и делать то, что приказывает доктор.
Я всегда боялся, боюсь и сейчас, что иностранное вмешательство помешает русскому народу исцелиться от той болезни, которою заболел русский народ под глупым управлением последних Романовых. Как ни горько нам приходится, я вполне уверен в том, что переживаемые нами бедствия сделают нас великим и смелым, культурным народом-тружеником».
Писал старый металлург и так: «На нас, интеллигентах, лежит трудная обязанность убеждения «товарищей», что для богатства существует один только путь — труд».
Грум-Гржимайло не подозревал, что буквально это говорил и Ленин: «Война дала горькую, мучительную, но серьезную науку русскому народу — организовываться, дисциплинироваться, подчиняться, создавать такую дисциплину, чтобы она была образцом. Учитесь у немца его дисциплине, иначе мы — погибший народ, и вечно будем лежать в рабстве.
Русский человек — плохой работник по сравнению с передовыми нациями. Учиться работать — эту задачу Советская власть должна поставить перед народом во всем ее объеме. У нас есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил, и в прекрасном размахе, который дала народному творчеству великая революция, — чтобы создать действительно могучую и обильную Русь.
Русь станет таковой, если отбросит прочь всякое уныние и всякую фразу, если, стиснув зубы, соберет все свои силы, если напряжет каждый нерв, натянет каждый мускул... Идти вперед, собирать камень за камушком прочный фундамент социалистического общества, работать не покладая рук над созданием дисциплины и самодисциплины, организованности, порядка, деловитости, стройного сотрудничества всенародных сил — таков путь к созданию мощи военной и мощи социалистической. Нам истерические порывы не нужны. Нам нужна мерная поступь железных батальонов пролетариата».
Да, в этой идеологии уже был зародыш нового общественного сознания и совершенно нового, высшего типа русского патриотизма: патриотизма советского, социалистического. И одновременно, тут не пахло пушкинским русским бунтом Пугачева — бессмысленным и кровавым.
Грум-Гржимайло задумывался о временах, когда «в русской душе умрут два национальных героя: Пугачев и Обломов, стоящие друг друга». Однако не одному ему надоели эти две порочные черты русского национального характера — разгульность и бездеятельность. Если бы он взял в руки «Правду» за 5 марта 1922 года, то мог бы прочесть там: «Россия проделала три революции, а все же Обломовы остались, так как Обломов был не только помещик, а и крестьянин, и не только крестьянин, а и интеллигент, и не только интеллигент, а и рабочий и коммунист. Старый Обломов остался, и надо его долго мыть, чистить, трепать и драть, чтобы какой-нибудь толк вышел».
И это тоже был Ленин, в то время размышлявший не над тем, как разжечь не очень-то разгорающийся мировой пожар, а над тем, «как нам организовать соревнование» и «как нам реорганизовать Рабкрин» — то есть Рабоче-крестьянскую инспекцию.
БОЛЬШОЕ действительно лучше видится «на расстояньи». Однако даже на расстоянии надо уметь видеть. Ленин половину сознательной жизни до революции прожил в эмиграции. А лучше многих, не покидавших России ее «радетелей», он сумел рассмотреть в русском человеке не только плохого работника, но и личность, вполне способную отбросить прочь всякое уныние, стиснуть зубы, собрать все свои силы, напрячь каждый нерв, натянуть каждый мускул и идти вперед.
Умел видеть большое и Наполеон. Он никогда не носил косовороток и смазных сапог, но тоже верно оценил русского человека: «Нет лучше русского солдата при правильном им руководстве».
Увы, русским человеком редко руководили в интересах если не его самого, то хотя бы в интересах его Отечества, а не прихотей барского «ндрава» и брюха. Ярослав Мудрый, Александр Невский, Иван Калита, Димитрий Донской, ну — при всех вывихах натуры — Иван Грозный, потом умница Петр... Эпоха Екатерины Великой была сильна Румянцевым, Потемкиным, Суворовым, да и сама Екатерина чего-то стоила, если умела оценить таких сотрудников и публично заявлять: «Да посрамит небо всех тех, кто берется управлять народами, не имея в виду истинного блага государства».
Конечно, Екатерина слишком часто отклонялась от этого принципа, но это было все же и не людовиково «Государство — это я», и другое людовиково другого Людовика: «После нас хоть потоп»...
В первой половине XIX столетия царская Россия сумела поставить в ряды достойных лишь Кутузова и плеяду героев «грозы 12-го года». Но и это были питомцы екатерининского века или их прямые выученики.
Еще один всплеск правильного руководства пришелся на Севастопольскую эпопею 1854—1855 годов. Ее флотские руководители оказались вполне достойными того народа, чьим сынам они отдавали приказы. Из 15 тысяч матросов, сошедших на берег защищать Севастополь, осталось в живых 500. Их высшие командиры адмиралы Корнилов, Истомин, Нахимов погибли все. В условиях царской России второй половины XIX века за право на правильное руководство русским человеком надо было платить уже жизнью.
Россия худосочно развивалась скорее силою вещей, чем силою государственного разума. Крупнейший деятель времен Александра I и Николая I министр финансов граф Канкрин считал железные дороги «вредной болезнью нашего века». Брат «царя-освободителя» Александра II великий князь Константин через два года после Крымского подвига народа и Крымского позора монархии «изобретательно» отыскивал источник пополнения казны в продаже Русской Америки. В письме канцлеру Горчакову он оправдывал свою идею «стесненным положением государственных финансов».
Газета издателя знаменитых «Отечественных записок» Краевского «Голос», сама удивляясь своей «смелости», писала: «Сегодня слухи продают русские американские колонии; кто же поручится, что завтра не начнут те же самые слухи продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии? За охотниками дело не станет... Какой громадной ошибкой и нерасчетливостью была продажа нашей колонии Росс на берегу золотоносной Калифорнии; позволительно ли повторить теперь подобную ошибку? И неужели чувство народного самолюбия так мало заслуживает внимания, чтобы им можно было пожертвовать за какие-нибудь 5—6 миллионов долларов? Неужели трудами Шелихова, Баранова, Хлебникова и других самоотверженных для России людей должны воспользоваться иностранцы и собрать в свою пользу плоды их?».
Краевский забыл еще о мечтах Ломоносова, который за 100 лет до резвых великокняжеских и монарших комбинаций был уверен, что «можно завесть поселения, хороший флот с немалым количеством военных людей, россиян и сибирских подданных языческих народов» и что «российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке».
Ломоносов писал и вот что: «Если же толикая слава сердец наших не движет, то подвигнуть должно нарекание от всей Европы, что имея Сибирского океана оба концы и положив на то уже знатные иждивения с добрыми успехами, оставляем все втуне».
Увы, даже великий помор не предвидел оборотистости великих князей. Они не оставили дальние русские земли на том конце «Сибирского океана» втуне, а спустили их, как пару неудобных сапог. Впрочем, и современник Александра II Краевский тоже заблуждался насчет сообщений о продаже: Аляску продавали не слухи, а цари. Они отдавали возможную блестящую русскую будущность на Дальнем Востоке не за 5—6, правда, а за 7 миллионов 200 тысяч долларов. Хотя умеющие считать «Биржевые ведомости» и эту цену считали «ничтожной».
Что ж, прикинем... Курс доллара тогда составлял один рубль шестьдесят копеек золотом. Итого, Русскую Америку царь продал за 11 миллионов 520 тысяч рублей. А в том году, когда Константин впервые предложил этот выгодный семейный гешефт, то есть в 1857-м, бюджет Министерства Императорского Двора (балы, парады, лакеи, приемы, обеды, выезды и прочая, и прочая) был определен в 11 миллионов 653 тысячи 600 рублей.