Страница 43 из 99
Уже знакомый нам В. Гурко докладывал уполномоченным объединенных дворянских обществ: «Все без исключения страны опередили нас в несколько десятков раз. Годовая производительность одного жителя составляла в России в 1904 году всего 58 руб., в то время как в Соединенных Штатах она достигла за пятнадцать лет до того 346 рублей».
Неглупый (хотя нередко и ограниченный) исследователь советской науки профессор Лорен Грэхэм из США писал: «Революции 1917 года произошли в стране, находившейся в критическом положении. В общем Советский Союз был отсталой и слаборазвитой страной, для которой скорейшее решение основных экономических проблем было жизненно необходимым. Как это часто бывает в слаборазвитых странах, которые все же располагают небольшим слоем высокообразованных специалистов, предыдущая научная традиция России имела преимущественно теоретический характер».
Грэхэм попал здесь, что называется, «в точку». В 1913 году российские вузы выпустили 2624 юриста, 236 священнослужителей и всего 65 инженеров связи, 208 инженеров путей сообщения, 166 горных инженеров, сотню строителей вместе с архитекторами.
Вот так! На 236 ученых попов — 208 инженеров-путейцев (причем, это всего — как железнодорожных путейцев, так и водников!).
И даже инженеров фабрично-заводского производства прибавилось в том году всего на 1277 человек.
Среди членов-корреспондентов Императорской академии наук по разряду физических наук (то есть наук «практического» профиля, определявших уровень развития страны вообще) на 10 отечественных приходилось 38 (!) зарубежных.
Зато по разряду историко-филологических наук «свои» преобладали: 16 на 14.
Такие вот «русские» цифры в дополнение к мнению американца. Однако Грэхэм обнаружил способности не только ученого, а еще и карточного шулера, когда заявил, что такую особенность советской науки, как необычайно большая роль центральной власти, советское правительство унаследовало-де от своего царского предшественника. Э-э, нет... Царская администрация к нуждам отечественной науки относилась более чем сдержанно.
В первые годы Советской власти внимание к науке было скорее на словах, потому что на большее не хватало средств. В 1920-е годы наука в СССР находилась хотя и в лучшем положении, чем в царское время, но на ее серьезное развитие сил все еще не было.
Однако вот свидетельство крупного советского оптика, потомка обрусевших шведов Сергея Фриша (между прочим, никогда не ущемлявшегося сына и внука сенаторов и внучатого племянника Председателя Государственного Совета Российской империи). Его учитель Бурсиан сразу после революции ворчал: «Наши комиссары — вчерашние полуграмотные рабочие. Они думают, что всякий наш ученый, если он из прежних, перекинется к буржуям. Нет, нас никогда не пустят за границу. Мы обречены на полный отрыв от мировой науки».
Но уже с начала 1920-х годов стали посылать в длительные научные командировки за границу. Пример любимца Резерфорда Петра Капицы лишь наиболее известен, но более чем не единичен. Напомню, что в 20-е годы у Резерфорда в Кэмбридже работал и Юлий Борисович Харитон — будущий научный руководитель первого советского центра разработки ядерного оружия в Арзамасе-16.
А вот что пишет Фриш: «Во второй половине 20-х годов советская физика быстро продвинулась вперед и во многих направлениях получила мировое признание. Эти успехи были вызваны не только возникновением большого числа щедро финансируемых институтов, но и широким общением советских ученых со всей мировой наукой».
Фриш уже 20-е годы оценивает как бурный рост. Но на самом деле качественный скачок пришелся как раз на те годы, которые братья Голицыны воспринимали как гибель России. Если в 1929 году научно-исследовательских институтов и их филиалов было 438, то к концу 1932 года — уже 1028. Но и это был лишь разбег. В 1929 году страна имела 20 тысяч научных работников, а через десять лет — почти 100 тысяч.
Еще в 1928 году «отец советских физиков» Абрам Федорович Иоффе (пользовавшийся у Сталина большим авторитетом) организует Первый Всесоюзный съезд физиков. В Москву приехало и много иностранцев, среди которых блистали Дирак, Бриллюэн, Борн и Дебай.
После недели московских заседаний съезд переехал по железной дороге в Горький, а оттуда на специально зафрахтованном пароходе до Сталинграда. Заседания продолжались на пароходе и в больших университетских городах — Казани и Саратове. Из Сталинграда поездом перебрались в Орджоникидзе, а оттуда автомобилями в Тбилиси.
Там съезд официально закрылся, но большинство еще поехало на море, в Батуми, и уж оттуда стали разъезжаться по домам.
А за одиннадцать с половиной лет до этого, в январе 1917 года, профессор Богданович на заседании Комиссии по изучению производительных сил России, созданной при Императорской академии наук стараниями академика Вернадского, делал доклад «О месторождениях вольфрама в Туркестане и на Алтае».
Шла война... Вольфрам — это быстрорежущая сталь и значит, возможность удвоенного выпуска шрапнели.
Богданович закончил сообщением:
— Итак, господа, для изучения туркестанских руд необходимы 500 рублей.
— А наш запрос в правительство? — поинтересовался профессор Ферсман.
— Недавно получен очередной ответ — денег в казне нет. Собственно, господа, как вы знаете, правительство отказывает нам вот уже два года.
Читатель! Богданович не оговорился, и здесь нет описки. У царизма не находилось ПЯТИСОТ РУБЛЕЙ на экспедицию. А по росписи государственного бюджета на 1913 год последний царь России Николай II получал 16 миллионов на нужды Министерства Императорского двора, да еще 4 миллиона 286 тысяч 895 рублей «на известное его императорскому величеству употребление».
И это не считая его доходов от личных земель и прочего. И это — только царь, а ведь была еще и свора великих князей и прочих бездельников из «августейшей фамилии».
Богданович уныло поблескивал очками, и тогда встал академик Крылов, математик и кораблестроитель. Тоном твердым и раздраженным одновременно он сказал:
— Что касается Туркестана, тут все просто — вот пятьсот рублей. Для спасения армии, погибающей от отсутствия снарядов.
— А Алтай? — не унимался Ферсман.
— С Алтаем сложнее. — Крылов задумался, потом ответил: — Карл Иванович не указал, что рудники находятся на землях великих князей Владимировичей...
И вдруг взорвался:
— Это черт-те что! Царская семья захватила в свои руки еще и вольфрамовые месторождения Забайкалья! Вот где уместны реквизиция или экспроприация...
Неловко протиснулась в заседание комиссии тишина, но тут же перешли, впрочем, к другому вопросу.
Насчет пятисот рублей было занесено в протокол, а насчет династии...
Вольно же было после этого американцу Грэхэму обвинять Сталина в «безумных темпах» индустриализации и коллективизации.
Темпы определялись простым расчетом.
Вот 1929 год с его сохой, крестьянством уровня прошлого века и наукой, уже ушедшей от былой неприкаянности при царе, но еще не ставшей крупной производительной силой.
А вон там — год 1939-й. Год, по трезвым оценкам, выводящий мир в эпоху нового серьезного военного противостояния. Разница — всего десять лет.
За этот срок надо было пройти путь от сохи до танка Т-34, штурмовика Ил-2 и реактивной артиллерии, более известной как «Катюши».
А еще надо было от подола рубахи вместо носового платка прийти к массовому владению этой техникой, к сотням тысяч летчиков, танкистов, авиамехаников, радистов.
Так что глупости писал скрупулезный исследователь истории советской науки Грэхэм. Темпы-то были взяты с умом, да вот задачи такими темпами надо было решить безумно сложные. Но надо.
И можно лишь удивляться тому, насколько остро Сталин с его всего-то духовной семинарией, прошлым боевика, профессионального ссыльного и бегуна из ссылок понимал необходимость для страны мощной науки. Не вообще понимал, а понимал практически, вот прямо сейчас.
Ведь не сами по себе начали расти в СССР научные центры всего спектра знаний, а по постановлениям ЦК партии большевиков. Тот же академик Крылов говорил, надо думать, со знанием дела: «Русская наука в прошлом не пользовалась уважением царского правительства. Тогда ученый-одиночка работал в основном «на свою науку». Сейчас ученый работает на народ: он решает задачи гигантского строительства, он создает новую промышленность, новую технику. Впервые в нашей стране ученый стал подлинно государственным деятелем».