Страница 16 из 131
— Дорогой друг, — сказал барон, — вы еще новичок в здешних местах и, может быть, не знаете, как надо вести себя.
Мержи с удивлением посмотрел на него.
— Ваш брат занят и не может дать вам совета; если позволите, я заменю его.
— Я не знаю, сударь, что…
— Вас жестоко оскорбили, и, видя вас в задумчивости, я не сомневался, что вы обдумываете способ мщения.
— Мщение? Но кому? — спросил Мержи, покраснев до корня волос.
— Разве маленький Коменж только что не толкнул вас? Весь двор видел, как происходило дело, и ждет, что вы примете это близко к сердцу.
— Но, — возразил Мержи, — в зале, где так много народа, нет ничего удивительного, что кто-нибудь меня нечаянно и толкнул.
— Господин де Мержи, я не имею чести быть близко знакомым с вами, но ваш брат мне большой друг, и он может подтвердить вам, что я, насколько это возможно, применяю на практике божественный завет прощать обиды. Я не хотел бы втягивать вас в серьезную ссору, но в то же время я считаю своей обязанностью заметить вам, что Коменж толкнул вас не нечаянно. Он толкнул вас потому, что хотел нанести вам оскорбление, и даже если бы он вас не толкнул, тем не менее он вас оскорбил, потому что, поднимая перчатку Тюржи, он захватил право, принадлежавшее вам. Перчатка лежала у ваших ног, — ergo вам одному принадлежало право поднять ее и вернуть владелице… Да вот, обернитесь, и вы увидите, как в конце галереи Коменж показывает на вас пальцем и издевается над вами.
Мержи обернулся и увидел Коменжа, окруженного пятью-шестью молодыми людьми, которым он со смехом что-то рассказывал, а те, по-видимому, слушали его с любопытством. Ничто не доказывало, что речь в этой компании идет о нем; но под влиянием слов своего сострадательного советника Мержи почувствовал, как в сердце к нему прокрадывается бешеный гнев.
— Я буду искать с ним встречи после охоты, — сказал он, — и сумею…
— О, не откладывайте никогда таких хороших решений. К тому же, вызывая вашего противника сейчас же после нанесения оскорбления, вы гораздо меньше грешите перед господом, чем делая это через промежуток времени, достаточный для размышления. Вы вызываете на поединок в минуту запальчивости, что не является смертным грехом; если же вы потом деретесь на самом деле, — так только для того, чтобы избегнуть более тяжкого прегрешения — неисполнения своего обещания… Но я забываю, что разговариваю с протестантом. Как бы то ни было, условьтесь с ним сейчас же о месте встречи; я сейчас сведу вас.
— Надеюсь, он не откажется принести мне должные извинения?
— Разуверьтесь на этот счет. Коменж еще ни разу не произнес: «я был неправ». В конце концов, он вполне порядочный человек и не откажет вам в удовлетворении.
Мержи стоило немалого труда оправиться от волнения и принять равнодушный вид.
— Если мне было нанесено оскорбление, — сказал он, — я должен получить удовлетворение. Каково бы оно ни было, я сумею его потребовать.
— Превосходно, юный храбрец! Мне правится ваша отвага, так как вам небезызвестно, что он один из лучших наших фехтовальщиков. Черт возьми! Оружием владеет этот господин прекрасно. Он учился в Риме у Брамбиллы, и Пети-Жан больше не хочет выступать против него.
При этих словах он внимательно всматривался в несколько бледное лицо де Мержи, которого все же, по-видимому, больше волновало само оскорбление, чем его последствия.
— Я охотно предложил бы вам свои услуги в этом деле в качестве секунданта, но, кроме того что я завтра причащаюсь, я условился с г-ном де Рейнси и не могу обнажить шпагу ни против кого другого[42].
— Благодарю вас, сударь. Если дело обострится, моим секундантом будет мой брат.
— Капитан — большой знаток в подобного рода делах. А пока что я приведу к вам сейчас Коменжа, чтобы вы с ним объяснились.
Мержи поклонился и, отвернувшись к стенке, стал обдумывать фразы для вызова и старался придать лицу подобающее выражение.
Вызов следует сделать с известной грацией, которая, как и многое другое, приобретается навыком. Наш герой в первый раз был в деле, поэтому он чувствовал себя в некотором замешательстве; но в данную минуту он боялся не столько удара шпаги, сколько каких-нибудь слов, которые не были бы достойны истинного дворянина. Только успел он составить в уме твердую и вежливую фразу, как барон де Водрейль тронул его за руку — и фраза сейчас же вылетела у него из головы.
Коменж со шляпой в руке отвесил ему учтиво-наглый поклон и заговорил медовым голосом:
— Вы желали говорить со мною, сударь?
От гнева кровь бросилась в лицо Мержи; он быстро ответил более твердым тоном, чем мог надеяться:
— Вы вели себя по отношению ко мне нагло, и я желаю получить от вас удовлетворение.
Водрейль одобрительно кивнул головой. Коменж выпрямился и, подбоченившись, что тогда считалось необходимым в подобных случаях, произнес очень серьезно:
— Вы являетесь «истцом», сударь, — следовательно, мне, как «ответчику», предоставляется право выбрать оружие.
— Назовите, какое вам подходит.
Коменж с минуту как бы соображал.
— Длинная шпага[43], — сказал он, — хорошее оружие, но раны от нее могут обезобразить человека, а в нашем возрасте, — добавил он с улыбкой, — не очень приятно показываться своей любовнице со шрамом по самой середине лица. Рапира делает маленькую дырочку, но этого вполне достаточно (он опять улыбнулся). Итак, я выбираю рапиру и кинжал.
— Отлично, — ответил Мержи и хотел удалиться.
— Постойте! — закричал Водрейль. — Вы позабыли условиться о времени и месте.
— Все придворные дерутся обычно на Пре-о-Клер, — сказал Коменж, — и если у г-на де Мержи нет в виду какого-нибудь другого излюбленного места…
— Хорошо, на Пре-о-Клер.
— Что касается времени… я не встану, по известным мне причинам, раньше восьми часов… Понимаете… Я сегодня не ночую дома и не смогу быть на Пре-о-Клер раньше девяти часов.
— Значит, в девять часов.
Оглянувшись, Мержи заметил довольно близко от себя графиню де Тюржи, которая уже покинула капитана, оставив его разговаривать с другой дамой.
Понятно, что при виде графини, прекрасной виновницы этого опасного дела, наш герой постарался придать своему лицу выражение торжественности и напускной беспечности.
— С некоторых пор, — сказал Водрейль, — в моду вошло драться в красных штанах. Если у вас их нет наготове, я пришлю вам пару сегодня вечером. Кровь на них незаметна, и это более опрятно.
— Я считаю это ребячеством, — заметил Коменж.
Мержи неловко улыбнулся.
— Итак, друзья мои, — сказал барон де Водрейль, попавший, по-видимому, в свою стихию, — теперь дело только за тем, чтобы уговориться относительно секундантов и их помощниках[44] для вашей дуэли.
— Господин де Мержи — новичок при дворе, — сказал Коменж, — и ему, может быть, трудно будет найти двух секундантов; так что, снисходя к нему, я удовольствуюсь одним секундантом.
Мержи с некоторым усилием выдавил на лице подобие улыбки.
— Невозможно быть более любезным, — сказал барон. — Поистине одно удовольствие иметь дело с таким покладистым человеком, как г-н де Коменж.
— Так как вам понадобится рапира такой же длины, как моя, — продолжал Коменж, — я рекомендую вам Лорана под вывеской «Золотое солнце» на улице Феронри, он — лучший оружейник в городе; скажите ему, что я послал вас к нему, и он вам все отлично устроит.
Сказав это, он повернулся на каблуках и с большим спокойствием снова вернулся к компании молодых людей, которых только что покинул.
— Поздравляю вас, господин Бернар, — сказал Водрейль, — вы отлично справились с вызовом. Уверяю вас — превосходно. Коменж не привык, чтобы с ним так разговаривали. Его боятся, как огня, особенно с тех пор, как он убил великана Канийяка; убив два месяца тому назад Сен-Мишеля, он не стяжал себе особенной славы: Сен-Мишель не был искусным противником, меж тем как Канийяк убил перед этим пять-шесть противников, не получив ни одной царапины. Он изучал искусство в Неаполе, у Борелли, и говорят, что Ланзак, умирая, открыл ему секрет удара, которым он наделал столько бед. По правде сказать, — продолжал он, будто говоря сам с собою, — Канийяк обворовал церковь в Оксере и бросил наземь освященные дары; нет ничего удивительного, что его постигло наказание.
42
Существовало правило у заправских дуэлянтов — не вступать в новую ссору, покуда не были сведены счеты за старую. (Прим. автора.)
43
Большая обоюдоострая шпага.
44
Часто секунданты были не только простыми зрителями — они дрались между собою. Говорилось: «Удвоить», «утроить» кого-нибудь. (Прим. автора.)