Страница 22 из 123
Прочитав книгу, месье Верн долго-долго размышлял находясь под впечатлением. И впечатления эти были неоднозначные.
С одной стороны было приятно осознавать, что его предположения о двойственной природе науки в современном мире, оказались правильными. Да, действительно, наука без морали представляла огромную опасность. С другой стороны, Верн почувствовал, что есть нечто и некто, кто его хоть и слегка, но превзошёл.
Он почувствовал, что этот некто в своих предположениях гораздо более смел. В своих научных построениях гораздо более дерзок, нежели сам Жюль Верн. В книге, прочитанной им, присутствовало описаний технических штучек, как бы не в десяток раз больше, нежели в любом из его произведений. Даже если брать такой сверхпопулярный роман как «20 тысяч лье под водой». Одно описание яхты чего стоило! Не «Наутилус», но нечто более серьёзное и совершенное. Почти волшебное.
Почти…
Это «почти» становилось даже чем-то особо дерзким. Даже в таком, изрядно секуляризованном обществе, как французское. Одна фраза «чем выше технология, тем меньше она отличается от сказочной магии», можно было повесить на стену в виде лозунга. Лозунга на все времена. И вместе с тем… Прямое, зримое предупреждение: «если эта „магия“ попадает в руки злого человека, Добро становится Злом. И чем выше эта магия, тем ближе она к тому, что воистину можно назвать „меч Апокалипсиса“…». Как точно подмечено!
Что-то подобное, месье Верн сам хотел сказать в своём только пишущемся романе. Но тут… Тут это же сказано прямо, без кривотолков.
Да. придётся серьёзно перерабатывать будущий роман. Если его выпускать в том виде, что намечался, он будет даже не бледной, а совершенно проигрышной версией того, что написано у этого месье Эсторского!
Жюль Верн надолго погрузился в размышления, быстро перебирая сюжетные ходы будущей книги.
Его размышления были прерваны горничной принёсшей свежую газету.
Он взял со стола большое увеличительное стекло и быстро, привычно окинул взглядом заголовки газет. Один из них сразу же привлёк его внимание: «Братья Эсторские на своей яхте прибывают в Чивитавеккья». И фотография на пол страницы.
Красивейшее судно. Парусное, судя по мачтам. С необычных очертаний корпусом. Необычных очертаний надстройками.
Сами эти очертания производили впечатление чего-то стремительного. Приспособленного к скорости. Скорости быстрее ветра. Как будто уже сама эта яхта была сам ветер. И что ещё обращало внимание, — полное отсутствие такелажа. Ни единой верёвки. Даже шнурка не висело на мачтах, не было растянуто между ними.
Жюль Верн приблизил газету к лицу, стараясь разглядеть даже мельчайшие детали изображения. Но увидел лишь скопление мелких пятен, из которого складывалось фото в газете. Верн сам долго и помногу путешествовал. Под парусом. На разных кораблях. И понимал что к чему в парусах и вообще в кораблях. Он прекрасно разбирался в этих вопросах, чтобы сразу понять — это СЛИШКОМ необычное судно.
Он ещё раз бросил взгляд на заголовок.
«Братья Эсторские…». Так вот каково ваше судно, братья! И ты, автор, выходит там не один. Как и в романе. В романе спутником главного героя является брат. Брат-учёный.
Кстати о брате!
Он учёный. И из описания следует… Ну совершенно не тот типаж, который всегда описывал Жюль Верн — эдакого рохлю-растеряху. Чудаковатого и безвредного.
За описанием месье Эсторского видно, что его брат, даже если он учёный, — стрелять умеет. И слишком далёк от образа неприспособленного к жизни ботаника. Когда надо бегает, прыгает и вообще геройствует. Причём не забывая о том, что он учёный и что-то там должен исследовать, сделать выводы… Даже с риском для жизни. Наука для него — образ жизни. Эдакий капитан Немо. Но без надломленности и загадочной мрачности. По жизни выглядит обычным, ничем не примечательным обывателем. Может где-то слегка романтиком и авантюристом. Но не тогда, когда доходит дело до науки. Когда дело касается науки — становится одержимым. Вот так!
А судно… На фото судно напоминало… Напоминало то, что описано в романе! Причём даже до деталей!
Парусное вооружение, автоматически ставящееся и убирающееся. Двигатель не паровой и не внутреннего сгорания. А какой-то особый электро-динамический. Кстати, это отмечают наблюдатели в статье. Без парусов двигается очень быстро. А труб нет! Да прямо как в книге!
Выходит… Выходит он описывал СВОЁ СУДНО?!! В этом фантастическом романе?!!
Какова смелость!
Впрочем… А вдруг он описал всё так, как есть, со своим судном. Все те изобретения… Всего лишь наложив на реальное описание, реального судна фантастический сюжет?
Гм… Ведь сам грешил таким же. Сам не раз описывал суда, на которых путешествовал, иногда и приключения, в которых участвовал, впечатления, которые испытал. Приписывая их своим героям. Выходит, есть и подражатель. Хороший, надо сказать подражатель, если ещё и сделал себе фантастическое судно.
Верн откинулся в кресле и прикрыл глаза. Настроение у него резко улучшилось. Ведь всегда приятно видеть, как Мечта осуществляется. Да, пусть нет ещё «Наутилуса». Но если есть ВОТ ЭТО — значит будут и они. «Наутилусы». Скоро.
Но тут в голову великого писателя просочилась весьма несвоевременная и неудобная мысль. Он нахмурился и попытался её ухватить. Слишком уж она была скользкая и… угрожающая?
«Ведь уже неделю по Европе ходят сплетни о некоем судне, нападающем на корабли в Атлантике. Никого не ограбив, это судно идёт и нападает на другое. Эдакое морское хулиганство. А вдруг…».
Жюль Верн резко открыл глаза и посмотрел туда, где на его столе аккуратной стопкой лежал недавно прочитанный роман. «Бриллиантовый заложник».
«Нет! Это совпадение. Скорее всего месье Эсторский использовал этот факт. Или кто-то использовал, зная, что данный роман пишется, распространил через газеты нелепицу, — подумал писатель. — Не может быть, чтобы вот тот ужас был реальностью. Скорее всего совпадение или чья-то злая воля. Воля, пытающаяся как-то очернить братьев Эсторских».
Но как он ни отметал беспокойную мысль, она всё возвращалась. С некоторым раздражением, Верн принялся читать газеты дальше. Теперь уже специально выискивая разные слухи и сплетни, которые бы хоть как-то, но могли быть связаны с этой яхтой и с этими двумя…
А сплетни и новости, даже без придумки Григория, тут ходили, как говорится, «косяками». И самая свежайшая новость гласила о том, что какой-то итальянский граф пал от руки некоей корсиканки. Причём не просто так пал, а якобы был разрезан на куски, порублен в лапшу со всей своей челядью.
Газеты пеной исходили, пытаясь перекричать друг друга, измышляя «подробности». Одна, кровавее и завиральнее другой. Но все они сходились на версии, что некая то ли корсиканка, то ли сицилийка, мстя за похищение своей сестры графом, залезла в его замок и вырезала всю челядь вместе с ним самим.
Эту версию также хором, якобы, подтверждали освобождённые этой «сицилийской(?) корсиканской ведьмой», наложницы графа. По всему выходило, что граф, являясь для местных, чем-то типа сексуального террориста, крал хорошеньких девиц и составлял из них настоящий гарем. Но тут, с корсиканкой, что называется, «нашла коса на камень».
Тем не менее, что самое пикантное, все эти спасённые хором утверждали, что та самая корсиканка, проделала всё своими руками. Одна!
— Ка-акой шикарный сюжет!!! — подпрыгнул Григорий. — Надо срочно написать!
И тут же полез в свой планшет.
Кстати говоря. Планшет был сделан Гайяной. Так что там мощностей и возможностей было неизмеримо больше, чем где-либо. Буквально за двое суток, Григорий из различных, как он говорил, «цельнотянутых» кусков произведений подобного сорта, что были у него на планшете, составил свой рОман. Причём написал его на итальянском.
Получился эдакий «блокбастер» девятнадцатого века. С погонями, драками, интригами и всем прочим. Что он и заправил местному издателю.
Правда, пришлось побегать. Поискать. Издатель сначала ломался, но потом, когда ему примерно рассказали о чём, дали дайджест и выдержки, взял.