Остроумие мира

Дворцовая стража добыла где-то единственное желтое домино, которое солдаты поочередно напяливали на себя, шли в нем в буфет, там наедались и напивались, потом уходили домой, передавали домино следующему и так угощались, пока их не выследили и не накрыли.

Однажды Сен-Жермен сказал королю Людовику XV:

– Для того чтобы знать и уважать людей, не надо быть ни духовником, ни министром, ни полицейским.

– Ни королем, – вставил король.

Когда король Людовик XV охотился, с ним всегда был походный буфет, и полагалось, чтобы в этом буфете было сорок бутылок вина. Король почти никогда не пил этого вина; его выпивали другие. Но вот однажды случилось, что король почувствовал сильную жажду и попросил вина. Ему со смущением отвечали, что вина нет.

– Как же это? Ведь полагается иметь в запасе сорок бутылок? – спросил король.

– Точно так, ваше величество, они и были, но все выпито.

– Потрудитесь впредь брать сорок одну бутылку, – распорядился король.

Карл Брюллов. Портрет графини Юлии Павловны Самойловой, удаляющейся с бала с приемной дочерью Амацилией Паччини (Маскарад)

В уголовном суде разбиралось в высшей степени скандальное дело, которое, как водится, привлекло в судилище огромную толпу дам. Видя это скопище, председатель суда, будущий участник революции Лепре, обратился к публике с такими словами:

– Милостивые государыни! Вам, без сомнения, неизвестно, что дело, разбор которого здесь предстоит, изобилует такими подробностями, которые порядочным женщинам выслушивать невозможно. Поэтому я покорнейше прошу всех порядочных женщин немедленно оставить зал заседаний.

И, сказав это, Лепре занялся разбором бумаг, делая вид, что не смотрит и не видит того, что происходит в зале. Между тем его воззвание осталось совершенно тщетным: ни одна дама почти не тронулась с места. Прождав с четверть часа, председатель снова возгласил, но на этот раз обращаясь уже к судебному приставу:

– Полагаю, что после сделанного мной предупреждения все порядочные женщины уже оставили зал. А теперь, господин пристав, поручаю вам удалить остальных.

Судья Лепре, внешне довольно безобразный, сурово отказал в просьбе, с которой к нему обратилась какая-то старая дама, тоже не блиставшая красотой. Чрезвычайно рассерженная старушка, уходя от него, довольно громко сказала:

– У, старая обезьяна!

Между тем судья рассмотрел ее дело, а так как внешнее безобразие вовсе не мешало ему быть справедливым судьей, он, убедясь в том, что иск дамы был правилен, вынес приговор в ее пользу. Обрадованная старуха прибежала к нему и рассыпалась в самых восторженных любезностях и благодарностях. Но Лепре спокойно остановил ее и сказал:

– Не стоит благодарности, сударыня. Старая обезьяна естественно проникнута желанием сделать удовольствие старой мартышке.

Вор Картуш предстал пред судилищем. Его обвиняли в краже часов, которую он совершил в присутствии нескольких очевидцев, но которую тем не менее упорно отрицал.

– К чему послужит вам это запирательство, – убеждал его судья Лепре. – Шесть человек видели своими глазами, как вы украли часы.

– Шесть! – вскричал Картуш. – У вас только шесть свидетелей, которые видели, как я крал, а я вам, коли хотите, представлю миллион свидетелей, которые скажут, что не видели, как я крал!

Некто взял взаймы деньги, но при этом заключил весьма предусмотрительное условие уплаты. Он обязывался уплатить долг, когда ему вздумается. Само собой разумеется, что каждый раз, когда заимодавец приступал к нему с требованием, он резонно отвечал ему:

– Подождите, по условию я обязан уплатить, когда мне вздумается, а мне еще не вздумалось.

Заимодавец, выведенный из терпения, подал на него жалобу.

На суде должник очень спокойно твердил свое:

– Мне платить еще не вздумалось: по условию, когда захочу, тогда и уплачу.

– Очень хорошо, – порешил судья Лепре. – Вы сядете в тюрьму и будете так сидеть до тех пор, пока вам вздумается уплатить долг.

В суде слушалось какое-то дело, возникшее на почве супружеской неурядицы. Адвокат жены, распинаясь за свою доверительницу и окатывая грязью ее мужа, между прочим сказал:

– Я боюсь наскучить господам судьям перечислением адресов всех тех сомнительной нравственности дам, которых посещал муж моей клиентки.

– Позвольте! – перебил его судья Лепре. – Напротив, потрудитесь сообщить суду все эти сведения, потому что они могут быть для нас существенно полезны.

Однажды судили какого-то человека за двоеженство. На суде Лепре задал ему вопрос, что побудило его к этому преступлению?

– Извините, господин председатель, – отвечал он, – я считаю, что никакого преступления не совершил и что у меня было вовсе не две жены, а одна. Ибо что такое жена? Половина. Так ее все и называют. Говорят: моя дражайшая половина. А мне нужно было не половину, а целую жену. Ну вот, я и составил ее из двух половинок.

Преступник, осужденный на виселицу, говорил:

– Увы, мне приходится погибать за проступок, который я совершил совершенно против собственной воли.

– Ничего, – отвечал ему судья Лепре. – Тебя и повесят тоже против твоей воли.

Глава 2

Лучше смеяться, не будучи счастливым, чем умереть не посмеявшись.

Однажды к Вольтеру явился какой-то господин, отрекомендовавшийся литератором.

– Я имею честь, – говорил он, – быть членом Шадонской академии, а вы знаете, что она дочь Парижской академии.

– О да, – отвечал Вольтер, – и притом примернейшая дочь, потому что никогда еще не подавала повода, чтоб о ней заговорили.

У Вольтера еще при жизни были страстные почитатели, доходившие почти до умопомрачения. Такие обожатели часто сидели и слушали его разинув рот, в немом благоговении, хотя бы он говорил самые обыкновенные вещи; им в каждом его слове слышалось или, лучше сказать, чудилось что-то скрытое, отменно умное и острое. Любопытнейший пример такого обожания, без границ, сообщает в своих записках известный граф Сегюр.

Однажды у Сегюров в числе других гостей был Вольтер, которому мать Сегюра жаловалась на какие-то свои хворости. Вольтер, утешая старушку, сказал ей, что он сам страдал тем же целый год и что все лечение состояло в том, что он питался смесью из яичных желтков, картофельного крахмала и воды. Разумеется, что в этом рецепте не было и быть не могло ничего особенно меткого, остроумного, и, однако же, когда Вольтер произносил эти невинные слова: «крахмал, вода, желтки», один из гостей, очевидно дошедший в своем обожании Вольтера до слепого фанатизма, не утерпел, толкнул Сегюра и, наклонясь к нему, восторженным шепотом проговорил:

– Что это за человек! Что это за ум! Ни одного слова не скажет, в котором бы не сверкнуло остроумие!

Вольтер высоко ценил ученые труды доктора Галлера. Слыша его похвалы, некий господин, знавший хорошо Галлера, заметил Вольтеру, что Галлер далеко не так одобрительно отзывается о Вольтеровых трудах, как Вольтер о Галлеровых.

– Увы, – ответил Вольтер, – ошибка – удел смертных; может быть, и тут мы оба ошибаемся!

Это было всего за неделю до смерти Вольтера. В театре ставили его трагедию «Тит», и один из новых актеров, не будучи осведомлен о болезни автора, пришел к нему, чтобы с ним прорепетировать свою роль.