Страница 40 из 45
Иной раз впечатлительный ребенок выдумывает, что он – подкидыш, чужой в родительском доме. Так и есть: тот, чей образ он повторил, век тому назад умер. Ребенок – папирус, убористо заполненный мелкими иероглифами, ты сумеешь прочесть лишь часть их, некоторые же тебе удастся стереть либо вычеркнуть и наполнить своим содержанием. Страшный закон. Нет, прекрасный. В каждом твоем ребенке он кует первое звено в бессмертной цепи поколений. Ищи спящей частицы себя в этом твоем чужом ребенке. Может, ты и найдешь ее, даже, может, сумеешь развить.
Дети, как взрослые, бывают разные, но, кажется, можно признать скорее правилом, чем исключением, что дети чувствуют потребность любить своих родителей, видеть в них хороших людей и что для них отнюдь не легко убеждаться в том, что отец или мать – дурной человек, что отец может обижать мать, или, наоборот, видеть, что один из родителей бранится, другой – плачет и т. п.
Каждая – до единой! – детская судьба, причалившая к пристани государственного материнства и отдаленная от материнства естественного, помечена драмой, а то и трагедией – неважно, осознаны они детским сознанием или пока еще нет.
У тебя мать есть, поэтому ты не понимаешь, что такое мать. Вот у меня нету, я понимаю.
Как бы ни любил ты мать, привыкаешь к ее заботе, не догадаешься и отблагодарить, забываешь, что мать сама нуждается и в ласке, и заботе.
Когда дереву хочется покоя, ему мешает ветер, когда дети хотят помочь родителям, тех уже нет в живых.
Каждый хочет спасти человечество, но никто не хочет помочь маме вымыть посуду.
Человечество! Человечество! Здесь, при переходе от исчезающих младенческих чувств к первому ощущению прелестей мира, независимых от матери; здесь, когда почва, на которой произрастают благороднейшие чувства нашей природы, впервые начинает колебаться под ногами ребенка; здесь, когда мать перестает быть для своего ребенка тем, чем для него была раньше, и, наоборот, когда в нем развивается зародыш доверия к ожившему для него явлению – миру – и его соблазны начинают подавлять и поглощать доверие к матери, не являющейся для него теперь тем, чем она была прежде, и вместе с этим уничтожают веру в невидимого и неведомого бога так же, как сплетение грубых жестких корней сорняков подавляет и поглощает более тонкое сплетение корней благородных растений, – человечество, человечество, в этот момент, когда доверие к матери и упование на бога разъединяются с доверием к новому явлению, миру, и всему, что в нем есть, здесь, на этом распутье, тебе следовало бы применить все свое искусство и всю свою силу, чтобы сберечь в своем ребенке чистоту чувств благодарности, любви, доверия и послушания.
С какой грустью мы произнесем в один прекрасный день: «Никто сейчас не плачет из-за того, что меня нет рядом с тем, кто засыпает, никто не думает обо мне…» Только ребенок один помнит и говорит каждую ночь: «Не покидай меня, побудь со мной».
Ох, детки, детки! Что горя-то с ними перенесешь!
В действительности мы своих матерей убиваем. Но именно потому, что мы никогда не можем достаточно взволноваться, мы этого не видим. Но иногда поэты рисуют страшные фигуры, которые разбивают нашу неспособность волноваться, и мы видим реальность. При этом я хочу сказать, что задача поэта не в том, чтобы взволновать нас, а в том, чтобы мы увидели то, что есть на самом деле, – наше действительное положение, или то, что мы действительно делаем.
Все прегрешения мои против матери, когда-либо в прошлом сделанные, встали в памяти. Встало и все добро, которое она для меня сделала. Воспоминания детства, когда она закладывала основы моей духовной личности: моральная поддержка, которую она оказывала в мучительное время перед арестом; радость, которую давали редкие свидания с ней в тюрьме до суда, и та отрада, которую я получала в общении с ней в решительные дни суда. Вспоминалось все. Много, много дала она мне. А я, что дала ей я, сначала отрезанная ранним замужеством, а потом революционной деятельностью и ее последствиями? Одни только огорчения; и мало ли их было! Невнимание, эгоизм, свойственный молодости по отношению к родителям, непонимание… резкое слово, неприятная улыбка, крошечный укол молодого задора… Все, все вспоминалось и кололо проснувшуюся память. Ничего, решительно ничего не дала я ей во всю мою жизнь.
Вы поплачете, пожалуетесь на судьбу и не задумаетесь разбить сердце любимого человека и свое в угоду Бог знает кого и чего, может быть, призрака, который кажется вам грозен только потому, что пустой страх мешает вам разглядеть его поближе. А разглядели бы, так бы увидали, что это не что иное, как простыня на вешалке… Однако… любовь к матери, страх огорчить, убить ее… это уж не простыня на вешалке!
Дети часто вводят родителей в грех.
Дети – это горькое разочарование: больше всего им нравится делать именно то, что больше всего не нравится родителям.
К каким только ухищрениям не прибегают дети, чтобы скрыть от матери и отца свои неудачи в школе, а от учителя – нерадивость. Чем больше недоверия к ученику, тем больше ребенок проявляет изобретательности в обмане, тем благоприятнее почва для лени и нерадивости. Лень – это дитя недоверия.
Почти всякая мать смущена, если ее ребенок лжет при посторонних, – и готова провалиться сквозь землю, если он говорит правду.
Мамин день рождения, естественно, стоит на втором месте после дня рождения морской свинки – уж нам-то, женщинам, это хорошо известно.
Мать, придя в коридор, видит примерно такую картину: посредине тщательно вымытого пола лежит грязный ботинок, и от него расползается в стороны лужа от только что оттаявшего снега. После этого, конечно, следует взволнованная тирада матери. Но на другой день она опять видит где попало брошенные ботинки сына. Что от подобного поведения получает сын? Во-первых, ощущение своей силы и значимости. Во-вторых, постоянное внимание матери. И все это он получает, просто швырнув ногой ботинок… Силовая борьба указывает на уже серьезные нарушения внутрисемейных отношений. Однако дела могут сложится еще хуже, если родители решили выбить подобные глупости из головы ребенка и начинают его последовательно наказывать и ограничивать. Перед лицом жестокой бескомпромиссности ребенок может сдаться, но это не идет на пользу ему и родителям, хотя внешне отношения в семье до определенного времени становятся как бы менее напряженными. Проиграв силовую борьбу, ребенок часто делает подобный вывод: «Вы мне доказали, что я недостоин внимания, что я слабый и плохой. Вы сделали мне плохо, и я отомщу вам за это».