Страница 4 из 7
Ясно одно: мне хотелось ему верить. Я видел – чем дальше, тем больше, – что концы с концами не сходятся, и сознательно закрывал на это глаза. Мне было просто необходимо убедить себя в том, что версия покойного правдива или, по крайней мере, приемлема. Иначе напрашивался вывод о заговоре – а это уже паранойя.
Впервые в жизни я чувствовал себя свободным. Это убеждение окрепло во мне так, что воспоминания Батиста Бордава, можно сказать, выветрились – это доказывал давешний разговор с поставщиком вин. Чистый лист – какой взрослый человек не мечтал об этом?
А свободу не должны омрачать никакие подозрения. Тот, кто решил быть свободным, не имеет права на мелочность, дотошность, буквоедство, и нечего ломать голову, почему он сказал то, а не это. Я хотел дышать полной грудью и радоваться жизни. Нет ничего лучше, чем присвоить личность незнакомца, чтобы познать упоение простором.
Я приехал в Версаль. Выбрал я это направление не раздумывая. Куда еще мне было ехать? А там как-никак мой дом. Скажи мне кто-нибудь, что я буду жить в Версале, – ни за что бы не поверил. Но для иностранца этот адрес выглядел не столь обязывающим. Скандинав может жить в этом городе, не имея лилии в гербе.
Я расхохотался, когда увидел виллу. Вот ведь насмешка – я виллы терпеть не могу. Вилла – это представление малых сих о роскоши. Инстинкт добавляет определение: «Вилла моей мечты». Сплошь и рядом виллы носят это название. У виллы не бывает обычных окон, только французские. Я их ненавижу. Обычное окно нужно для того, чтобы обитатели дома могли смотреть наружу, а французское, наоборот, – чтобы обитателей виллы могли снаружи видеть. Иначе для чего бы французскому окну начинаться от пола – ноги ведь смотреть не могут? Зато есть возможность показать соседям свою шикарную обувь, даже когда сидишь дома.
При вилле непременно есть сад, если только можно назвать садом это яблочно-зеленое пространство, на котором вы тщетно стали бы искать хоть одно дерево, достойное так называться. «Никаких больших деревьев, ни в коем случае, они застят свет», – говорит обуржуазившаяся хозяйка. Да, на вилле всегда таковая имеется, ибо кто, кроме буржуа, захочет там жить?
Я сразу отмел мысль, что этого мог хотеть мой предшественник. Я в жизни не встречал ни одного шведа, однако не имел оснований предполагать у них столь дурной вкус. Существует ли мадам Сильдур? И шведка ли она? Как бы то ни было, при таких ее вкусах мне рисовались в перспективе не самые радужные отношения между нами.
Я решил понаблюдать за французскими окнами. Тем, кто жил на вилле, только того и надо было: никакая изгородь не мешала видеть мини-поле для гольфа, служившее им садом. Хотят соглядатая – пусть получают. И до чего интересно пошпионить за собственной женой – узнать ее получше, пока она ни о чем не подозревает.
Я припарковал «ягуар» поодаль: пусть о возвращении мужа пока не знают. Вышел и стал прохаживаться – вроде просто гуляю тут.
Шведка? Как же ее зовут? Ингрид? Сельма?
Прошел час, другой, третий. Я успел рассмотреть все возможные гипотезы. Мадам Сильдур – престарелая богачка, на которой женились по расчету. С ней тоже случится сердечный приступ, когда я расскажу ей о печальной участи Олафа, и мне по праву наследника достанется кругленькое состояние. Мадам Сильдур зовется Латифа, это юная марокканка, чья красота пленит меня. Мадам Сильдур парализована и передвигается в инвалидном кресле. Нет вообще никакой мадам Сильдур, есть мсье Сильдур по имени Бьёрн. Мне было трудно представить, чтобы мужчина выбрал эту виллу, – может быть, просто потому, что я незнаком с Бьёрном.
Я продолжал мысленно перебирать варианты, и это занятие так увлекло меня, что запас моего терпения стал практически безграничным. Часам к семи я так никого и не увидел, но мне понадобилось в туалет. Связка ключей в кармане искушала руку. Не выдержав, я толкнул калитку, направился прямо к крыльцу и, попробовав несколько ключей, нашел нужный. Дверь отворилась. Я вошел, затаив дыхание, и оказался в беломраморном холле.
На цыпочках я обошел несколько комнат и обнаружил искомые удобства. Спуск воды произвел больше шума, чем я ожидал, – теперь в доме знали о моем присутствии. Однако никто не вышел навстречу. Похоже, я был один.
Вилла вполне подходила под те шаблоны, которых я опасался. Дверные ручки вызолочены. Пол в гостиной, как и стол, из белого мрамора. Интерьер, однако, был чем-то симпатичен, скорее всего ощущением декадентского уюта. Диваны и кресла такие глубокие, что, увязнув в них, хотелось больше никогда не вставать.
На втором этаже оказалось несколько больших спален. Я не замедлил обнаружить следы пребывания женщины: косметику в ванной, полтора десятка разных шампуней. Разбросанные платья. Гипотезу о Бьёрне пришлось отмести. Юбки, узкие и короткие, прямо-таки пахли молодостью и худобой. Слава богу, я женился не на старой бочке.
И нигде никого: уж не на невидимке ли я женат? В левом кармане у меня лежали презервативы моего предшественника: очевидно, мы были весьма свободной парой. Я еще не познакомился с моей женой, а она уже мне изменяла. И я ей, судя по всему, тоже.
Мне хотелось есть. Я спустился на первый этаж. Нет ничего приятнее, чем перекусить в чужой кухне. В американском холодильнике хватало снеди для прокорма Швеции – копченый лосось, сметана, – но были и обычные продукты. Я взял яйца, сыр и соорудил себе омлет.
В углу нашелся хлеб; я пощупал его – утренний. Я сунул несколько ломтиков в тостер, внутренне содрогнувшись при мысли, что мой предшественник ел этот хлеб на свой последний завтрак.
Уплетая за обе щеки, я услышал, как хлопнула входная дверь. О бегстве я даже не подумал. Все равно в доме наверняка пахло жареным хлебом и яичницей, какой смысл прятаться? И потом, мне следовало привыкнуть к невероятному, но законному праву: я был у себя. С присущим мне фатализмом я откусил кусок тоста и сел поудобнее, как дома.
Запах еды привлек в кухню мою, как я мог предполагать, супругу. Она ничуть не удивилась при виде меня. Я был удивлен в тысячу раз больше.
– Добрый вечер, – поздоровалась она, очаровательно улыбнувшись.
– Добрый вечер, – ответил я с полным ртом.
– Олаф не с вами?
Мне бы сказать, что это я, но рефлекс не сработал и случай был упущен.
– Нет, – ответил я, пожав плечами.
Она восприняла это как должное и, выйдя из кухни, поднялась на второй этаж.
Я в растерянности доел омлет. Мне не приходилось слышать о шведском гостеприимстве, но я был ошеломлен: эта молодая особа застала в своей кухне незнакомца, поглощающего ее припасы, и нимало не возмутилась. Более того, похоже, сочла это вполне естественным. И, что меня поразило в высшей степени, даже не поинтересовалась, кто я такой. Я на ее месте выставил бы меня за дверь.
Вилла подготовила меня к встрече с кем-то другим. Эта молодая женщина, на вид лет двадцати пяти, ничем не походила на обычное население подобного рода жилищ: она была приветлива, не шарахнулась от меня, не ощупала глазами, определяя, ее ли я круга. Я отнес эти достоинства на счет ее национальности и тут же разозлился на себя: экую сморозил банальность, приписав первой встречной шведке черты, которые сам же поспешно постановил считать типично шведскими, – как будто одна ласточка делает весну, как будто личность незнакомки была здесь ни при чем. В Швеции, как и повсюду, наверняка встречаются подозрительные и заносчивые буржуазные дамочки. Мне вспомнились строгие, чопорные жены из фильмов Бергмана.
Я не мог не оценить вкус моего предшественника. У нее была идеальная скандинавская внешность: высокая, стройная, белокурая, голубоглазая, с тонкими, под стать фигурке, чертами. А самый смак в том, что она, не ведая того, была моей женой. Доедая свой ужин, я улыбался. Какая прелесть! Я даже имени ее не знал.
Я пошел в гостиную выкурить сигарету. Вскоре молодая женщина появилась в дверях.
– Вы, конечно, ночуете здесь?