Уроки милосердия

— Продолжай, продолжай! — торопил он.

Герш уставился на коросты на своих руках, губы его задрожали.

— На следующее утро солдаты разделили нас на небольшие группки. Твоя мама с одной группой села в грузовик, а я с еще десятью высокими и крепкими парнями поехал в другом. Мы остановились у большого каменного особняка. Нас отвели в подвал. Все стены его были исписаны, а одно предложение было на идиш: «Тот, кто сюда войдет, живым отсюда не выйдет». Еще там было забитое досками окно… — Герш тяжело сглотнул. — Через него было слышно, что происходит на улице. Подъехал другой грузовик, и один из немцев сообщил тем, кого привезли, что их отправляют на Восток на работы. Но сперва они обязаны вымыться и надеть чистую одежду, которую даже обработали от паразитов. Сидящие в грузовике зааплодировали, и несколько минут спустя мы услышали, как мимо подвального окна прошлепали голые ноги.

— Значит, с ней все в порядке, — выдохнул отец.

Герш опустил взгляд.

— На следующий день меня отправили на работу в лес вместе с другими парнями, которые ночевали в подвале. Уходя, я заметил фургон, припаркованный у дома. Двери были открыты, внутрь вел пандус. На полу лежала деревянная решетка, похожая на те, что бывают в общественных банях. Но мы туда не заходили, поехали на грузовике с брезентовыми бортами. С нами отправились тридцать эсэсовцев. В лесу была вырыта яма. Нам раздали лопаты и приказали копать еще. В начале девятого приехал первый фургон. Похожий на тот, что я видел у особняка. Солдаты открыли дверцу и тут же отскочили в сторону. Из фургона вырвался серый дым. Через пять минут троих из нас отправили внутрь. Я был одним из тех троих… — Он втянул воздух, как будто дышал через соломинку. — Люди внутри отравились газом. Тела были еще теплыми. Они так и продолжали держаться друг за друга. И были в одном белье. Тех, которые остались живы, эсэсовцы добили. После того как мы выгрузили тела, их обыскали на предмет наличия золота, драгоценностей или денег. А потом мы похоронили их в яме. Полотенца и куски мыла, которые им выдали перед помывкой, собрали и отправили назад к особняку для следующей партии.

Я уставилась на Герша. Какая-то бессмыслица! Зачем убивать людей — людей, которые производили столь необходимые на войне вещи? А потом я сложила два и два… Герш здесь, а моей мамы нет. Герш видел трупы, которые выгружали из фургонов…

— Ты лжешь! — не сдержалась я.

— Если бы… — прошептал он в ответ. — Твоя мама… Она была в третьем фургоне.

Отец уронил голову на стол и зарыдал.

— Шестерых парней, которых отобрали для работы в лесу, в тот же день убили — застрелили, потому что они недостаточно быстро копали яму. Я выжил. Ночью хотел повеситься в подвале, но потом вспомнил, что, хотя у меня семьи не осталось, у твоей мамы семья была. Может быть, я смогу вас найти… На следующий день по дороге в лес я попросил сигарету. Эсэсовец протянул мне ее, и тут всем в грузовике захотелось покурить. Его окружила толпа, а я достал из кармана ручку и проткнул брезент, потом проделал довольно большую дыру. И выпрыгнул из грузовика. Раздались выстрелы, но мне удалось убежать в лес и добраться до какого-то сарая. Я спрятался под стогом сена и пролежал там два дня, а после тайком вернулся сюда.

Я слушала Герша, и мне хотелось кричать. Какой же он дурак: вернулся в гетто, когда все хотят отсюда выбраться! С другой стороны, если выбраться отсюда означает умереть в наполненном газом фургоне… В глубине души я не могла поверить в то, что он рассказывал, и продолжала гнать от себя страшные мысли. Но мой отец… Он тут же завесил единственное зеркало в квартире. И сел на пол, а не на стул. Разорвал рубашку. Мы с Басей последовали его примеру — стали оплакивать маму, как велит наша религия.

Ночью, услышав, что отец плачет, я присела на край матраса, на котором они спали с мамой. У нас, раньше с трудом размещавшихся в этой квартире, сейчас оказалось места больше, чем требовалось.

— Минка, — сказал отец таким тихим голосом, что я едва расслышала. — На моих похоронах… убедись, чтобы… убедись, чтобы… — Он запнулся, не в силах произнести свое пожелание.

За одну ночь он весь поседел. Если бы я не видела это собственными глазами, никогда бы не поверила.

Сложнее всего, наверное, поверить, что даже ужас может стать обыденным. Раньше я представляла, каково это — видеть, что упырь пьет кровь только что убитого человека, и не отвернуться. Теперь я по собственному опыту знала: можно стать свидетелем того, как старухе выстрелили в голову, и вздохнуть, потому что брызги ее крови испачкали твое пальто. Можно глохнуть под заградительным огнем и даже глазом не моргнуть. Перестаешь ожидать самого страшного, потому что оно уже случилось.

Или тебе кажется, что случилось.

В первый день сентября у больниц гетто появились военные грузовики, и эсэсовцы принялись выгонять и грузить в них больных. Дара рассказала мне, что люди видели, как в детских больницах младенцев выбрасывали прямо из окон. По-моему, именно тогда я поняла, что Герш не преувеличивал. Этих мужчин и женщин в больничных халатах — некоторые были настолько слабы, что не могли самостоятельно стоять, — не могли увозить на работу на восток.

На следующий день староста выступил с речью. Мы с сестрой стояли на площади, по очереди качая Меира. Малыш кашлял и капризничал. Отец, от которого осталась одна тень, с нами не пошел. Он с трудом ходил на работу и возвращался домой, но в остальное время на людях не появлялся. В каком-то смысле мой маленький племянник был более способен позаботиться о себе.

Голос старосты Румковского хрипел в громкоговорителях, развешанных по углам площади.

— Гетто постиг суровый удар, — начал он. — Они требуют от нас самое дорогое — наших детей и стариков. Мне Бог детей не подарил, поэтому свои лучшие годы я посвятил чужим детям. Я жил и дышал с детьми одним воздухом. И представить себе не мог, что собственными руками придется возлагать на алтарь такую жертву. В моем возрасте я должен воздеть руки и молить… Братья и сестры, отдайте их мне! Матери и отцы, отдайте мне ваших детей!

Из толпы неслись вздохи, крики, вопли. Я как раз держала Меира на руках и еще крепче прижала его к себе, но Бася вырвала малыша у меня из рук и зарылась лицом в его волосы. Рыжие, совсем как у Рувима…

Староста продолжал говорить о том, что придется депортировать еще двадцать тысяч человек. Кто-то рядом со мной воскликнул:

— Мы все уедем!

Какая-то женщина выкрикнула свое предложение: никто из родителей не станет отдавать единственного ребенка, пусть отдают те, у кого их двое-трое.

— Нет, — прошептала Бася с полными слез глазами, — я не позволю его забрать!

Она так крепко обняла Меира, что он заплакал. Теперь староста убеждал всех, что это единственный способ ублажить немцев. Что он осознает весь ужас своей просьбы. Что его заверили: немцы будут забирать только детей младше десяти лет, потому что они не поймут, что с ними происходит.

Бася согнулась пополам, и ее стошнило прямо на мостовую. Прижимая к себе Меира, она начала выбираться из толпы, держась подальше от возвышения, на котором стоял староста.

— Я понимаю, это все равно, что оторвать от себя руку или ногу… — вещал Румковский, пытаясь оправдаться.

Я тоже все понимала.

Это означало, что человек истечет кровью.

***

В конце рабочего дня герр Фассбиндер не разрешил нам покинуть фабрику, не разрешил даже съездить домой, чтобы предупредить родителей, что мы задержимся допоздна. Офицерам, которые потребовали объяснений, он ответил, что у него горит план и он оставляет всех работать на ночь. Он забаррикадировал двери и встал около них с пистолетом, которого я раньше у него не видела. Я думаю, если бы какой-то солдат пришел забрать работающих здесь детей, герр Фассбиндер выступил бы против своей страны. И все это, я точно знала, ради того, чтобы нас защитить.

Во время комендантского часа эсэсовцы и полиция обыскивали дома и забирали детей.