Страница 121 из 169
Антиреволюционные идеи Барбере получили известное распространение среди рабочих, деморализованных и напуганных разгромом Коммуны или остававшихся во власти цеховых пережитков. В 1876 г. в Париже состоялся I рабочий конгресс, созванный синдикальными и кооперативными организациями, находившимися под идейным воздействием барберетизма. Знаменательно, что организаторы конгресса запретили участие в его работе интеллигентам; они опасались, как бы их не втянули в обсуждение политических вопросов. На конгрессе торжествовали идеи аполитизма, умеренного просветительства, надежды на мирное, постепенное улучшение условий жизни. Один из делегатов, рабочий Корсен, говорил на конгрессе: «Надо, чтобы крестьянин знал, что мы так же, как он, не хотим революции. Она не облегчает нашего положения и сеет только разрушения и нищету». Работница Гардуин заявляла: «Как Дантон требовал смелости, так мы требуем просвещения»[794].
Но, наряду с этими преобладавшими первоначально реформистскими, антиреволюционными направлениями, в недрах рабочего движения зарождались и новые тенденции. В 1873 г. в Париже сложилась небольшая группа социалистов, преимущественно из студентов (Г. Девилль, В. Марук и др.), получившая известность под именем «кружка на бульваре Сен-Жермен»[795]. Недостатком этой настроенной по-боевому социалистической организации было отсутствие связей с рабочим классом. Но в 1876 г. в Париже стала выходить газета «Эгалите», редактируемая Жюлем Гедом, а позже и Полем Лафаргом. Значение этой газеты было очень велико. Оно было не только в том, что новый печатный орган был обращен к рабочим и, следовательно, пытался соединить социализм с рабочим движением, но главным образом тем, что это была газета, пытавшаяся распространить марксизм на французской почве [796].
При всех отдельных ошибках, промахах и просчетах Геда и Лафарга, которые порою подвергались критике Маркса и Энгельса[797], заслуги этих социалистов во французском и в международном рабочем движении в лучшую пору их деятельности были очень велики. Они были не только талантливыми пропагандистами и популяризаторами марксизма во Франции. С изумительной энергией и неутомимостью они делали все возможное, чтобы освободить французское рабочее движение от сковывавших его пут мелкобуржуазного реформистского социализма и перевести на прочные позиции научного коммунизма. Ценою упорных усилий Геду и Лафаргу удалось сплотить из довольно разнородных первоначально элементов блок коллективистов, отвергавших антиреволюционную идеологию и практику сторонников Барбере. Коллективисты в идейном отношении не были однородны; но, пока главной задачей было преодоление влияния барберетистских антиреволюционных тенденций, внутренние разногласия отодвигались, отходили на второй план.
На III рабочем конгрессе в Марселе в 1879 г. коллективисты одержали победу. Конгресс принял принципиально важные решения, объявив себя социалистическим рабочим конгрессом и признав необходимость создания самостоятельной рабочей социалистической партии[798].
В 1880 г. на съезде в Гавре было оформлено создание Рабочей партии. Партия приняла программу, вводную теоретическую часть которой написали Маркс и Энгельс[799]. В течение ряда лет программа Французской рабочей партии оставалась образцом для всего международного рабочего движения.
Развитие внутриполитической борьбы в стране в значительной мере осложнялось весьма напряженным внешнеполитическим положением. Франкфуртский мир не принес — да и не мог по самому своему характеру принести — истинного примирения между двумя соседними державами. Отторжение Эльзаса и Лотарингии не только лишало Францию двух промышленно развитых провинций, но и создавало стратегически крайне невыгодную конфигурацию ее восточных границ. Могли ли во Франции с этим примириться? Главные авторы Франкфуртского мира Бисмарк и Мольтке давали на этот вопрос отрицательный ответ. Они отдавали себе отчет в том, что продиктованные ими побежденной стороне условия завязывают новый узел противоречий[800]. И эти новые и ими же созданные противоречия они готовы были разрешать истинно прусским способом. Они заняли по отношению к Франции открыто враждебную позицию. Чуть что они бряцали оружием, провоцировали конфликты, создавали атмосферу военной тревоги. Следует считать весьма вероятным, что в окружении «железного канцлера», в верхах германской военщины в те годы были готовы вновь развязать против Франции превентивную войну, если только международная обстановка будет этому благоприятствовать[801].
Трудность внешнеполитического положения Франции определялась прежде всего тем, что после разгрома 1870–1871 гг. она не имела фактически боеспособной армии — надо было заново создавать всю военную систему, — а также союзников и оставалась, как это доказали испытания войны, в состоянии полной внешнеполитической изоляции.
В Берлине все это знали. Германский посол в Париже граф Арним в 1873 г. доносил, что французская шпага имеет в настоящее время не большую ценность, чем бельгийская[802]. Это положение более всего соответствовало интересам руководителей Германской империи. «Враждебность Франции обязывает нас к тому, чтобы она была слабой», — цинично писал Бисмарк[803] и делал все от него зависящее, чтобы она такой оставалась.
Именно в этих целях германская дипломатия, поддерживаемая зависимой от правительства печатью, систематически, из года в год (в течение 1872–1875 гг.) провоцировала инциденты и конфликты с Францией, поднимала невероятный шум по поводу первых шагов к реорганизации французской армии, накаляла предельно политическую атмосферу, подталкивала ход событий до грани войны. Позднее Ромен Роллан, вспоминая то время, писал: «Не проходило года, чтобы зловещие птицы не предвещали нам войны на следующее лето». В его памяти сохранился «кулак бисмарковской Германии, занесенный над нашей юностью»[804].
Наиболее опасной для Франции стала спровоцированная Германией военная тревога 1875 г. Из донесений германских послов в Париже фон Арнима, Гогенлоэ германское военное и политическое руководство было хорошо осведомлено о том, что Франция в военном отношении столь слаба, что ни о каких активных действиях помышлять не может[805]. Тем не менее, придравшись к принятому в марте 1875 г. во Франции закону об увеличении состава полка с трех до четырех батальонов, германская печать, а вслед за ней и должностные лица подняли большой шум о якобы исходящей со стороны Франции угрозе. Фон Бюлов, статс-секретарь германского министерства иностранных дел, утверждал, что, если он лично готов поверить, что французы «не имеют в данный момент враждебных Германии намерений, то германский генеральный штаб смотрит на это иначе: он считает, что конечной целью [французских] вооружений является война против Германии, и учитывает все связанные с этим последствия»[806]. По-видимому, правящие круги Германии были склонны спровоцировать конфликт с Францией.
Напуганное опасностью, французское правительство обратилось в Петербург за поддержкой. Как и в 1873 г., и в 1874 г. оно возлагало основные надежды на умеряющее воздействие России на Германию. Хотя русский царь и был связан с германским и австро-венгерским монархами «союзом трех императоров», заключенным в 1873 г., интересы России не допускали дальнейшего усиления Германии, в особенности за счет Франции. Князь Горчаков в беседе с французским послом в Петербурге генералом Лефло 12 апреля 1875 г. вновь повторил свою известную, не раз произнесенную им формулу: «На все эти так называемые угрозы (он считал французские опасения несколько преувеличенными. — Ред.) может быть только один ответ — будьте сильными»[807]. Александр II, принявший французского посла через три дня, дал ему столь же успокоительные заверения: «Если бы Германия все же начала кампанию без причин или по ложному предлогу, то она оказалась бы перед лицом Европы в таком же положении, как Бонапарт в 1870 г.» И он добавил: «Я надеюсь, что наши отношения останутся такими же, как сегодня, — хорошими и сердечными… у наших обеих стран общие интересы…»[808]
794
«Seance du Congres ouvrier de France. Session de 1876 tenue a Paris du 2 au 10 octobre». Paris, 1877, p. 242, 429.
795
О. Zetkin. Der Sozialismus in Frankieich seit der Pariser Kommune. Berlin, 1893, S. 8.
796
И. Д. Белкин. Жюль Гед и борьба за Рабочую партию во Франции. М., 1952.
797
См., например, К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 35. стр. 185–191.
798
Seances du Congres Ouvrier Socialiste de France, 3e session tenue a Marseille du 20 au 31 octobre 1879. Marseille, 1880; J. Guesde. Ca et la. Paris, 1914.
799
См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 246, 574–575.
800
«Die Grosse Politik der europaischen Kabinette. 1871–1914» (далее — Gr. Pol.), Bd. I. N 95.
801
В. M. Хвостов. Дипломатия в новое время. «История дипломатии», т. II. М., 1963, Стр. 32–59; Gr. Pol., Bd I, N 22, 23, 24, 28; A. Waldersee. Denkwurdigkeiten…, Bd. I. Stuttgart — Berlin, 1925; H. Herzfeld. Deutschland und das geschlagene Frankreich. 1871–1873. Berlin, 1924.
802
«Le Proces d’Arnim. Recueil complet des documents politiques et autres pieces a I’audience public». Paris, 1875, p. 98–99.
803
Gr. Pol., Bd. I, № 95.
804
Ромен Роллан. Спутники. М., 1938, стр. 30.
805
О военной тревоге 1875 г. см.: А. С. Ерусалимский. Военная тревога 1875 г. — «Уч. зап. Ин-та истории РАНИОН». М., 1925; «История дипломатии», т. II; Ю. В. Борисов. Русско-французские отношения после Франкфуртского мира. М., 1951; А. 3. Манфред. Традиции дружбы и сотрудничества. М., 1967, стр. 83-116. «Le Proces d’Arnim», p. 161; Gr. Pol., Bd. I, № 156; G. Hanotaux. Histoire de la France contemporaine, t. III. Paris, (s. a.); H. Herzfeld. Die deutsch-franzosische Kriegsgefahr von 1875. Berlin, 1922; H. Holborn. Bismarks europaische Politik zu Begi
806
Archives du ministere des affaires etrangeres (далее Arch, du min. des af. etr.), 079, Allemagne, Ambassade de France a Berlin, t. 17, p. 28a.
807
Arch, du min. des af. elr., t. 250. Russie, p. 207a-208 (cp. «Documents diplomatiques francais», 1 serie, t. 1, N 393).
808
Arch, du min. des af. etr., t. 250. Russie, p. 211.