Страница 7 из 86
О полной несостоятельности предлагавшихся Толстым рецептов спасения человечества посредством непротивления злу насилием и нравственного самоусовершенствования свидетельствуют его письма китайцу Чжан Чин-туну.
В своих советах Чжан Чин-туну Толстой возвеличивает как раз то, что Ленин назвал «восточной неподвижностью» строя жизни русского и азиатских народов. В «косности» и в «духе терпения» китайского народа Толстой видит его превосходство над «христианскими» народами крупнейших капиталистических стран и, выражая свое отрицательное отношение к предстоящим переменам в государственном и общественном устройстве Китая, призывает китайский «земледельческий» народ совместно с «земледельческим» русским народом «развивать свои духовные силы, а не технические усовершенствования».
Патриархальная косность дореволюционного общественного строя русской жизни, скованной пережитками крепостничества, и явилась той исторической почвой, на которой возникла толстовская религиозная проповедь, философия непротивления и пассивизма, вопреки демократическим идеалам писателя, обращавшаяся против революционно-демократической борьбы масс. Со всей очевидностью это обнаружилось перед лицом революционных событий 1905 г. и проявилось также в целом ряде писем Толстого того времени. Многие из них звучат как противореволюционная проповедь, в то время как рядом мы находим высказывания писателя, свидетельствующие о его горячем и искреннем сочувствии революции.
И недаром многие из прежних последователей Толстого отшатнулись от него в годы революции. Иные, как, например, замечательный критик-демократ В. В. Стасов, упрекали горячо любимого и уважаемого ими писателя в непоследовательности и отказывались понять его демонстративное отстранение от всенародной борьбы с тем, что он так страстно сам ненавидел и гневно обличал; другие, как его последователи И. П. Борунов, А. В. Юшко, М. С. Дудченко, высказывали свои серьезные сомнения в реальности и практическом значении толстовской религиозной проповеди.
Один из самых убежденных когда-то толстовцев, И. М. Трегубов, в дни революции указывал своему учителю, что многие из его прежних единомышленников, «не найдя поддержки своим силам в пассивном христианстве, уходят в ряды борцов, далеких от христианства». «Только вы, Чертков и Бирюков, — пишет Трегубов Толстому, — продолжаете говорить о самосовершенствовании, но зато, кажется, вы одни только останетесь стоять на своем столбу». В ответ на такого рода заявление и упреки Толстой ничего не мог сказать по существу и только предлагал «не спорить» и «искать точки общения», о чем и писал тому же Трегубову.
Однако в письмах к М. С. Дудченко, В. И. Скороходову и H. Е. Фельтону Толстой признавал, что в его учении «есть переводная стрелка с рельсов христианского пути на рельсы революционные», по которым в годы революции «покатились» многие из его прежних последователей. И хотя Толстой и не смог сам перейти по указанию этой стрелки на путь признания последовательной революционной борьбы, он все же до известной степени чувствовал несостоятельность своей религиознонравственной позиции перед лицом совершающихся революционно-политических событий всемирно-исторического значения. Красноречивым свидетельством этого служат следующие признания, сделанные Толстым в письме к А. Ф. Кони: «Всё одно и то же говорю людям, которые не обращают никакого внимания на мои речи...» В письме к И. М. Трегубову Толстой прямо говорит о «безуспешности» своей религиозно-нравственной проповеди.
1905 г. был началом конца «восточной неподвижности», писал В. И. Ленин. Именно поэтому этот год принес с собой исторический конец толстовщине, конец всей той эпохе, которая могла и должна была породить учение Толстого «не как каприз или оригинальничанье, а как идеологию условий жизни, в которых действительно находились миллионы и миллионы в течение известного времени».44
В течение более полувека Толстой пристально всматривался и вдумывался в жизнь нищего, бесправного, все более ожесточавшегося, но еще не созревшего для революционного натиска «100-миллионного земледельческого народа». На протяжении нескольких десятилетий Толстой выступал от лица и в защиту этого народа. И не виной, а трагедией великого писателя явилось то, что он не понял и не узнал своего народа, когда тот с оружием в руках сам выступил в 1905 г. в свою защиту, когда стотридцатимиллионная «дремлющая» Россия в течение каких-нибудь нескольких месяцев превратилась «в Россию революционного пролетариата и революционного народа».45
VIII
В письмах 1904—1906 гг. Толстой довольно часто упоминает о своих литературных работах этого времени, указывая на их тесную связь с текущими общественно-политическими событиями.
Иногда Толстой просто отсылает корреспондентов за разъяснением интересующих их вопросов к той или другой из своих публицистических статей, в ряде случаев разъясняет и уточняет уже сказанное им в печати.
Наибольший интерес представляют многократные упоминания и высказывания писателя о его центральном для этого времени, но неосуществленном художественном замысле из эпохи декабристов и Николая I.
Движение декабристов привлекало к себе самое пристальное внимание Толстого на протяжении многих десятков лет.
Несколько раз и на разных этапах своего творческого пути писатель принимался за художественное изображение декабризма, собирал и изучал необходимый для этого исторический материал, встречался с участниками и современниками декабристского движения, но каждый раз по тем или другим причинам оставлял начатое.
Возвращение Толстого в 1904—1905 гг. к давно волновавшему его историческому замыслу органически связано с его раздумьями о путях и судьбах русской революции.
В июне 1904 г. кто-то из реакционных журналистов заявил в «Новом времени», что Толстой потому якобы отказался от мысли написать роман о декабристах, что не нашел в их «фигурах достаточно характерных русских черт, да и вообще достаточной возможности, чтобы можно было из них сделать центр большого эпического создания». Узнав об инсинуации, Толстой решительно опроверг ее в письме к Г. М. Волконскому, внуку декабриста, следующим образом: «Декабристы, больше чем когда-нибудь, занимают меня и возбуждают мое удивление и умиление».46
Из письма Толстого к В. В. Стасову становится очевидно, чтó именно занимало и «умиляло» Толстого в годы народной революции в движении дворянских революционеров. «Только что окончил статью о войне, — читаем мы здесь, — и занят Николаем I и вообще деспотизмом, психологией деспотизма, которую хотелось бы художественно изобразить в связи с декабристами».47
Несомненно, что тема декабризма вновь встала перед Толстым в связи с событиями русско-японской войны, обнаружившей до конца всю гнусность и мерзость «деспотизма». Этому вопросу в основном и была посвящена упоминаемая Толстым в письме к Стасову «статья о войне» — «Одумайтесь!».
Очевидно, что в развитии мыслей, высказанных в этой статье, Толстой хотел в задуманном историческом произведении не только раскрыть «психологию деспотизма» в лице одного из самых характерных ее носителей, Николая I, но и противопоставить ей также «психологию» первого в истории России революционного выступления против самодержавия и крепостничества.
Однако, воспринимая и оценивая революционный подвиг декабристов с точки зрения своего религиозно-нравственного учения, Толстой хотел видеть в его участниках совсем не революционеров, а носителей «религиозного чувства», «вследствие которого прошлым столетием владельцы крепостных признавали себя виноватыми (перед народом. — Е. К.) и искали средства, несмотря на личный ущерб, даже разорение, избавиться от греха, который тяготил их».48 Так писал Толстой о декабристах в статье 1905 г. «Великий грех», посвященной обличению помещичьей собственности на землю.
44
В. И. Ленин
45
В. И. Ленин, Сочинения, т. 23, стр. 230.
46
Т. 75, стр. 134.
47
Там же
48
Т. 36, стр. 228.