Страница 37 из 54
Они прибыли на вокзал Аустерлиц за двадцать минут до отхода поезда. Это не успокоило мадам Ило, она распахнула дверцу такси еще до того, как машина остановилась, и крикнула: «Носильщик!» так, как кричат: «Грабят!» Все взгляды обратились на нее. Началась суматоха, Сесилия расхохоталась, когда Жильберта чуть не потеряла шляпу, потом, все еще смеясь, расплатилась с шофером, и пока она, повернувшись к путешественнице, пыталась ее успокоить, какой-то мужчина сел в такси и тотчас уехал.
— Идите же, спокойно устраивайтесь, а я пока куплю вам газет, — сказала она Жильберте.
— Газет и леденцов, если это вас не слишком затруднит, — отвечала та, ибо Жильберта могла читать, лишь поедая конфеты. Они улучшали ей зрение и как будто заменяли очки. Сесилия сразу пошла к киоску с конфетами и парижскими сувенирами, где еще продавали для начинающих коллекционеров большие конверты с 7000 почтовых марок всех стран за 200 франков. Эти марки напомнили ей, что ей нужно было бросить в ящик письмо. Она порылась в карманах пальто, перебрала все вещи в своей сумочке, вернулась ко входу на вокзал и поискала на тротуаре и в сточной канаве. Пожилая дама встала рядом и тоже заглянула туда.
— Вам помочь? Вы, наверное, ищете…
— Да, я потеряла письмо, письмо… Оно, должно быть, выскользнуло, когда я вышла из машины пять минут назад, а теперь такси уже уехало! Да, письмо, оно выскользнуло, это ужасно. Это кошмарно!
— Надеюсь, это не ценное письмо? Дорогое?
— Да-да, это было очень ценное письмо.
— Тогда мне вас жаль, бедная вы моя. Будем надеяться, что оно не попадет в нехорошие руки. Ах, нехорошие руки! Деньги, ох уж эти деньги.
— О, тут дело не в деньгах.
— Значит, любовь, а вы замужем? Боитесь шантажа?
— Нет-нет, не любовь, гораздо хуже.
— Профессиональная тайна? Вы, случайно, не врач?
— Нет.
— Шпионка? — спросила пожилая дама и, не дожидаясь ответа, быстро исчезла. Сесилия запомнила лишь эти слова: «Вы боитесь шантажа? Будем надеяться, что оно не попадет в нехорошие руки», и мадам Ило, стоявшая на часах у своего вагона, увидела, что она идет, прижав руки к вискам, без конфет и газет.
— Почему вы придерживаете волосы? Нет ни ветерка, — сказала она Сесилии. — Вы как будто расстроены.
— Так и есть. Вы тогда не заметили у меня в руках письмо?
— Тогда — это где?
— Да в такси же.
— Письмо? Нет.
— Значит, оно выскользнуло, когда я подвинулась, чтобы дать вам место, а потом, с этой суматохой, чемоданами и все такое, я о нем забыла. Да, оно выскользнуло, и я его потеряла.
— Скажите сразу, что это я во всем виновата.
— О, я никого не виню, я просто говорю, что это ужасно.
— Почему? Ничего страшного. Письма теряют каждый день.
— Да, но это было важное письмо, и я боюсь, как бы оно не попало в нехорошие руки. Если мы чего-то боимся, то лишь потому, что такие опасности существуют. Сколько раз нам приходилось слышать: «Был один шанс из тысячи, что это случится, и — бац! — это случилось».
— У вас слишком богатое воображение. Ваше письмо, пока мы о нем говорим, уже могли отнести на почту. Знаете, есть ведь и честные люди. Подумайте лучше о том, что бы сделали вы, чем думать о том, что могут сделать другие.
— Просто других много больше, — ответила Сесилия.
Она дождалась отхода поезда и вернулась домой еще более несчастная от того, что лучше осознавала причины своей тревоги, о которой не могла не думать.
Она жила в Париже на бульваре Ланн, в маленьком домике, который Гюстав купил для нее, а она устроила по своему вкусу. Мебель на первом этаже была в стиле Луи XIII, на стенах, обитых темно-синей материей, висели большие черно-белые гравюры в золоченых рамах, изображающие порты Франции и всевозможные виды города Страсбурга. Это создавало одновременно необычную и уютную обстановку, как в домах коллекционеров, входя в которые начинаешь чувствовать себя путешественником. Гюстав гордился этим убранством, оригинальностью которого восхищались все его друзья. В библиотеке были в основном сборники стихов и воспоминаний, альбомы по искусству и драматические произведения, и эта комната на втором этаже была владением Сесилии. Она почти всегда находилась там: «Это мое убежище, — говорила она, — моя пещера Али-Бабы».
Когда в то утро она вернулась с вокзала, Одиль заметила, что она бледна.
— Мадам устала?
— Ничто не утомляет больше неприятностей, моя бедная Одиль. Провожая мадам Ило на ее чертов поезд, я потеряла в такси письмо — помните, мое утреннее письмо?
— Лучше бы мадам дала его мне.
Гюстав был на деловом обеде, и Сесилия, оставшись дома одна, не захотела ничего есть. Ее терзали черные мысли и сердцебиение; неуверенность стискивала горло, и она не могла проглотить даже капли воды. «Я привидение, — сказала она себе, входя в свою пещеру Али-Бабы, — привидение, проходящее сквозь запертые двери, которое не может ни взять в руки книгу, ни сорвать цветок, ни съесть шоколадку». Она попыталась читать, но смысл слов от нее ускользал, она завела граммофон, но от музыки тоска ее становилась еще больше, и Одиль, поражаясь такой тревоге, посоветовала ей сначала помолиться святому Антонию Падуанскому, а потом, к четырем часам, предложила сходить за соседской консьержкой, которая гадала по картам.
— Гадалка! Вот что мне нужно. Бегите, бегите, пусть придет поскорее!
Через несколько минут за столом напротив нее сидела предсказательница в гранатовой накидке и готовилась раскладывать карты на восточном платке, который она принесла с собой.
— Большой расклад? Малый расклад? Таро?
— Все расклады — большие, малые, тяжелые, легкие, блестящие, кружащиеся, порхающие…
— Если будете шутить, карты ничего не скажут, — заявила дама довольно холодным тоном. — Большой расклад?
— Большой расклад, — отозвалась Сесилия, которая, слушая консьержку, попыталась следить за перипетиями запутанного романа, героями которого, среди прочих, были фривольная женщина, верный друг и служитель Фемиды.
Гадалка показала пальцем на трефового короля:
— Это ваш муж.
— Нет, это не он, вы ошибаетесь. Хотите, покажу вам его фотографию?
— Не надо. Повторяю вам еще раз: ваш муж — король треф.
— Вот приятная новость! Какой он красивый! Просто не узнать. Надеюсь, он снова так оденется на футбольный матч Франция — Венгрия.
Предсказательница уже теряла терпение.
— Я лучше помолчу, — сказала она.
— О нет, простите меня, продолжайте, прошу вас. Итак?
— Итак, я вижу письмо в ночи…
Сесилия уже не смеялась:
— Письмо? Я не жду письма, но не скажете ли вы, попадет то письмо, которое написала я, по назначению?
Насмешливое отношение клиентки обидело гадалку.
— Маловероятно, — ответила она, а уходя, должно быть, в отместку, добавила: — Будьте осторожны.
«Будьте осторожны, будьте осторожны». Сесилия услышала только эти слова, и к тем опасениям, что она уже испытывала, добавилась подозрительность.
Когда Гюстав возвращался домой раньше ужина, он почти всегда задерживался в буфетной и, зажав газеты под мышкой, пил там фруктовый сок, который подавала ему Одиль. «Все хорошо? Мадам дома?» — спрашивал он и в тот вечер не изменил своей привычке:
— Мадам дома?
— Мадам не выходила.
— Она устала?
— Нет, огорчена. Мадам потеряла письмо.
— Лучше бы она дала его вам, — сказал Гюстав и поднялся к жене в пещеру Али-Бабы. Склонившись над столом, она перелистывала «Воображаемый музей» Андре Мальро; приглушенно играл фонограф.
— Добрый вечер, дорогая. Как прошел день? Никаких неприятностей?
— Да нет…
— Ты не выходила?
— Нет, я отвезла Жильберту Ило на вокзал. Она уехала в Орлеан.
— А, Жильберта! Она очаровательна! Еще одна жертва Александра. У твоего брата нет сердца, это липкая бумага для мух, а мухи, бедные мушки в ней увязают. Мне кажется, Жильберта довольно мила, мне ее жаль, и я хотел бы что-нибудь для нее сделать.
— Пошли ей открытку.