Страница 58 из 61
Когда «aggeres» были окончены, римляне начали разбивать ими стену верхнего города; при первой же атаке (7 сентября) они опрокинули часть стены и также несколько башен. Истощенные голодом, съедаемые лихорадкой и яростью, защитники обратились в настоящих скелетов. Осаждающие без труда проникли в город. До самой ночи воины жгли и убивали. Большая часть домов, в которые они врывались для грабежа, была переполнена трупами. Несчастные, которым удавалось бежать, прятались в Акре, которая была почти очищена римскими войсками, и в обширных подземельях, которыми изрыта почва Иерусалима. Иоанн и Симон в этот момент упали духом. Башни Гиппик, Фазаил и Мариамна находились еще в их руках; это были самые удивительные из произведений военной архитектуры древности. Таран оказывался бессильным против громадных глыб, сложенных с несравненным искусством и связанных между собой железными скобами. Совершенно растерявшись, Иоанн и Симон покинули эти неприступные твердыни и делали попытку прорваться через линию блокады в направлении к Силоаму. Потерпев неудачу, они присоединились к тем из своих приверженцев, которые спрятались в подземные ходы.
8 сентября всякое сопротивление прекратилось. Воины утомились донельзя. Больных, которые не могли встать на ноги, убивали. Остальных, женщин, детей, как стадо, загнали в ограду храма и заперли во внутреннем дворе, который уцелел от пожара. Эту толпу, обреченную на смерть или в рабство, разбили на категории. Всех, кто сражался, предали смерти. Семьсот юношей, наиболее красивых и хорошо сложенных, были оставлены для триумфального шествия Тита. Из оставшихся тех, которые были старше 17 лет, отправили в Египет с кандалами на ногах на каторжные работы или разослали по провинциям для того, чтобы предавать смерти в цирках. Всех, кто был моложе 17 лет, продали в рабство. Распределение пленных, как говорят, продолжалось несколько дней, в течение которых они умирали тысячами, одни — потому что их ничем не кормили, другие — потому что сами отказывались от пищи.
Следующие дни римляне употребили на то, чтобы сжечь остатки города, повалить все стены, обыскать все стоки и подземелья. Здесь были найдены огромные богатства, много прятавшихся инсургентов, которых тут же убивали, и более 2000 трупов, не считая нескольких узников, запертых здесь террористами. Иоанн Гискала вынужден был голодом выйти и просить у победителей пощады; он был осужден на пожизненное заключение. Симон, сын Гиоры, имевший съестные припасы, скрывался до конца октября. Тогда, за недостатком в припасах, он пустился на оригинальное предприятие. Одевшись в белую одежду с пурпурным плащом на плечах, он неожиданно появился из подземелья в том месте, где находился храм. Он думал этим удивить римлян, представиться воскресшим, быть может, выдать себя за Мессию. Солдаты действительно были в первый момент поражены; Симон не хотел объявить своего имени никому, кроме их начальника, Теренция Руфа. Руф заковал его в цепи, сообщил о нем Титу, который находился в Панее, и отправил пленника в Кесяпею.
Храм и все громадные сооружения были разрушены до основания. Только фундамент храма сохранился и ныне составляет то, что называется Харамеш-шериф. Тит пожелал также сохранить три башни, Гиппик, Фазаил и Мариамну, чтобы показать потомству, против каких стен ему пришлось действовать при осаде. Западная стена была оставлена для прикрытия лагеря 10-го легиона Fretensis, который был назначен занимать в качестве гарнизона развалины Иерусалима. Наконец, еще несколько построек на оконечности Сионской горы уцелели от разрушения и остались в виде изолированных лачуг. Все остальное исчезло с лица земли. С сентября 70 года до 122 года, когда Адриан вновь выстроил Иерусалим под именем Элия Капигалинв, он представлял собой груду развалин, в одном углу которых стояли палатки легиона, оставленного здесь на страже. Ежеминутно ожидали, что вновь вспыхнет пожар, тлевшийся под этими обугленными камнями; все боялись, как бы дух жизни снова не вселился в эти трупы, которые, казалось, из глубины своей усыпальницы простирали вверх свои руки в подтверждение того, что обещанная им вечность остается при них.
Глава XX
ПОСЛЕДСТВИЯ РАЗРУШЕНИЯ ИЕРУСАЛИМА
Тит, по-видимому, оставался еще около месяца в окрестностях Иерусалима, совершая жертвоприношения, раздавая воинам награды. Добыча и пленники были отосланы в Кесарею. Наступившая осень мешала юному полководцу отплыть в Рим. Он употребил всю зиму на посещение различных городов Востока и на празднества. Всюду он водил за собой толпы еврейских пленных, которых отдавали на съедение хищным зверям, сжигали живыми или заставляли биться между собой. В Панее 24 октября, в день рождения его брата Домициана, на кострах или в этих ужасных играх погибло более 2500 евреев. В Бейруте 17 ноября такое же число пленников было принесено в жертву в честь дня рождения Веспасиана. Ненависть к евреям была преобладающим чувством в сирийских городах; эти отвратительные избиения были встречены здесь с радостью. Всего ужаснее, что Иосиф и Агриппа все то время не покидали Тита и были очевидцами этих зверств.
Затем Тит совершил продолжительное путешествие по Сирии до Евфрата. В Антиохии он застал население страшно восстановленным против евреев. Их обвиняли в поджоге, благодаря которому весь город едва не был истреблен пожаром. Тит ограничился лишь тем, что уничтожил бронзовые доски, на которых были написаны привилегии евреев. Он подарил городу Антиохии крылатых херувимов с ковчега. Этот оригинальный трофей был поставлен против главных западных ворот города, получивших после этого название Херувимских. Близ этого места он посвятил квадригу Луне за ту помощь, которую она ему оказала при осаде. В Дафнэ он поставил на месте синагоги театр; надпись на нем поясняла, что этот монумент воздвигнут на счет добычи, взятой в Иудее.
Из Антиохии Тит вернулся в Иерусалим. Здесь он застал, что 10-й легион Fretensis, под начальством Теренция Руфа, все еще был занят обысками в подвалах разрушенного города. Появление Симона, сына Гиоры, вышедшего из стоков, в то время как думали, что там уже никого не осталось, побудило возобновить розыски; и действительно, ежедневно приходилось открывать какого-нибудь несчастного и новые сокровища. Увидав ту пустыню, в которую он обратил Иерусалим, Тит, говорят, не мог побороть в себе чувства жалости. Приближенные к нему евреи приобретали над ним все больше влияния; фантасмагория восточной империи, блеском которой ослепляли Нерона и Веспаснана, снова возрождалась вокруг него, и это уже возбуждало в Риме неудовольствие. Агриппа, Вереника, Иосиф, Тиверий Александр были у него в милости больше, чем когда-либо, и многие уже предсказывали Веренике роль новой Клеопатры. Всех раздражало, что тотчас после поражения мятежников люди той же расы пользовались таким почетом и всемогуществом. Что касается Тита, он все более воспринимал идею, будто он выполняет провиденциальное назначение; ему нравилось слушать цитаты из пророков, в которых будто бы упоминается о нем. Иосиф утверждает, что он приписывал свою победу вмешательству Бога и признавал, что пользуется благоволением сверхъестественной силы. Всего поразительнее, что Филострат, спустя 120 лет после этого, принимает это показание целиком и даже создает на нем апокрифическую переписку между Титом и своим Аполлонием. Если ему верить, то Тит будто бы отказывался от венцов, которые ему предлагали, заявляя, что это не он взял Иерусалим, что он в этом деле явился лишь орудием раздраженного божества. Едва ли можно предполагать, чтобы Филострату известно было это место из сочинений Иосифа. Он просто пользовался общераспространенной легендой о милосердии Тита.
Тит вернулся в Рим в мае или июне 71 года. Он очень дорожил триумфом, который и превзошел все, что видел Рим до него. Простота, серьезность, несколько простонародные манеры Веспасиана были не таковы, чтобы прибавить ему престижа в глазах населения, привыкшего требовать от своих повелителей прежде всего расточительности и величия. Тит думал, что торжественный въезд произведет превосходное впечатление, и ему удалось в этом отношении преодолеть противодействие со стороны старика отца. Церемония была организована со всем искусством римских декораторов той эпохи; они особенно отличались соблюдением местных красок и исторической правды. При этом воспроизведены были простые обряды римской религии как бы для того, чтобы противопоставить их религии побежденного народа. В начале церемонии Веспасиан в одежде верховного жреца, с лицом, наполовину прикрытым тогой, совершил торжественное моление; после него по тому же обряду совершил моление Тит. Процессия была удивительна; в ней фигурировали все чудеса, все редкости в мире, драгоценные произведения восточного искусства наряду с законченными образцами греко-римского искусства; казалось, что Рим, только что переживший великую опасность, которая угрожала империи, хотел дать торжественную выставку ее богатств. Сооружения на колесах, достигавшие вышиной третьего и четвертого этажа, вызывали всеобщее удивление; на них были изображены все эпизоды войны; каждая серия картин заканчивалась изображением в лицах удивительного появления Бар-Гиоры и его пленения. Бледные лица и блуждающие взгляды военнопленных были скрыты пышными одеждами, в которые их нарядили. Среди них находился Бар-Гиора, которого торжественно вели на казнь. Затем двигались предметы, доставшиеся в добычу от храма: золотой стол, семисвещник, пурпуровые завесы «Святая святых», и серию всех трофеев замыкал главный пленник, побежденный, главный виновник всего — Тора. В заключение процессии шествовали сами триумфаторы. Веспасиан и Тит ехали в отдельных колесницах. Тит сиял, что же касается Веспасиана, который во всем этом видел только потерю целого рабочего дня, то он скучал, нисколько не старался скрыть своего вульгарного вида занятого человека, выражал нетерпение по поводу того, что процессия двигалась недостаточно быстро, и приговаривал вполголоса: «Вот хорошо… Так и надо… Как я был глуп… В мои-то годы!» Домициан в богатом костюме ехал верхом на великолепном коне, гарцуя вокруг своего отца и старшего брата.