Страница 52 из 61
Царство Иисуса с его мучениками наступит на земле, без сомнения, в Иерусалиме, среди необращенных наций, которые будут жить в почтительном расстоянии от святых. Оно продлится лишь тысячу лет. После этих тысячи лет наступит новое царство Сатаны, в течение которого между варварами, не обратившимися к Церкви, будут происходить ужасные войны, причем они едва не погубят и саму Церковь. Но Бог истребит их, и тогда произойдут «второе воскресение», на. этот раз уже общее, и окончательный суд, а за ним последует конец вселенной. Это учение получило название учения тысячелетников, или «милленнаризма», сильно распространенного в течение первых трех веков; оно никогда не получало в Церкви преобладания, хотя беспрестанно и возникало в различные эпохи ее истории и опиралось на гораздо более древние и определенные тексты, нежели многие другие общепринятые догматы. Это учение было результатом материалистической экзегетики, подчинявшейся потребности признать истинными одновременно и те положения, в которых говорилось, что царство Божие должно продолжаться «во веки веков», и те, в которых неопределенная продолжительность мессианского царства выражалась в утверждении, что оно продлится «тысячу лет». По правилам, принятым переводчиками, известными под названием гармонистов, данные, которые не удавалось согласовать с собой, приводились без всякой связи дословно. При выборе цифры тысячи руководствовались комбинацией текстов из псалмов, из которых, как казалось, следует вывести заключение, «что один день Господень стоит тысячи лет». У евреев также встречается мысль, что царство Мессии будет не блаженная вечность, но эра счастья, которая продлится веками, прежде чем последует конец мира. Многие раввины, подобно автору Апокалипсиса, полагают, что продолжительность этого царства будет тысяча лет. Автор послания, приписываемого Варнаве, утверждает, что, подобно тому, как мир был сотворен в шесть дней, судьба мира свершится в шесть тысяч лет («один день у Бога стоит тысячи лет»), и затем, подобно тому, как Бог отдыхал в день седьмой, точно так же, «когда придет его сын и уничтожит времена неправды, произнесет свой суд над нечестивыми, изменит солнце и луну и все звезды, то в седьмой день после этого Он будет отдыхать». Это равносильно тому, что он будет царствовать тысячу лет, так как царство Мессии всегда сравнивается с субботой, днем, в который последовательные волнения, сопряженные с развитием вселенной, сменяются покоем. Идея вечной жизни отдельного индивидуума так мало свойственна евреям, что эра будущего возмездия у них всегда ограничивается известной цифрой лет, правда, весьма значительной, но все же имеющей свои пределы.
Здесь прежде всего бросается в глаза персидская физиономия этих мечтаний. Милленнаризм и, если можно так выразиться, апокалиптизм в Иране процветали с незапамятных времен. В основе идей Зороастра лежит тенденция исчислять поколения мира, периоды всеобщей жизни газарами, то есть тысячелетиями, представлять себе воображаемое спасительное царство, которое будет конечным венцом всех испытаний человечества. Эти идеи, комбинируясь с ожиданием будущего, наполняющим книги древних еврейских пророков, сделались душой еврейского богословия в века, предшествовавшие нашей эре. Ими в особенности были проникнуты апокалипсисы; откровения, приписанные Даниилу, Еноху, Моисею, представляют собой по своим оборотам, так же, как по учению, по образам, почти персидские книги. Можно ли отсюда заключить, что авторы этих странных произведений читали зендские книги в том виде, в каком они существовали в их эпоху? Никоим образом. Заимствования эти косвенные, они заключались в том, что еврейское воображение приняло окраску Ирана. То же самое постигло и Апокалипсис Иоанна. Автор этого Апокалипсиса также не имел непосредственных сношений с Персией, как и любой из христиан, но экзотические данные, которые он перенес в свою книгу, вошли уже у него в плоть и кровь посредством традиционных мидрашим. Пророк брал их из той атмосферы, в которой он жил и дышал. Тот факт, что начиная с Хошедара и Хошедарма, двух пророков, которые будут предвестниками Сосиоша, и язвы, постигающие мир накануне великих дней, и войны между собой царей, представляющие признак последней борьбы, все эти элементы апокалиптической драмы можно найти в теории персов о кончине мира. Семь небес, семь ангелов, семь духов Божиих, о которых беспрестанно говорится в видении на Патмосе, также переносят нас в истинный парсизм и даже дальше его. Действительно, иератическое и апотелезмэтическое значение цифры семь, по-видимому, берет свое начало в вавилонской доктрине о семи планетах, управляющих судьбами людей и царств. Еще более поразительное сходство замечается в мистерии семи печатей. Подобно тому, как, по ассирийской мифологии, каждая из семи таблиц судьбы была посвящена одной из планет, семь печатей тоже находятся в странном соотношении с семью планетами, с днями недели и с цветами, которые приписывались планетам вавилонской наукой. Белый конь, по-видимому, соответствует Луне, рыжий — Марсу, черный — Меркурию, бледный — Юпитеру.
Подобного рода недостатки ощутимы, и мы тщетно пытались бы их скрыть от себя. Грубые резкие краски, полное отсутствие всякого пластического чутья, принесение гармонии в жертву символизму, нечто неотделанное, сухое, неорганическое превращают Апокалипсис в полную противоположность греческому произведению искусства, типом для которого является живая красота тела мужчины или женщины. Некоторый материализм делает тяжеловесными самые идеальные мысли автора. Он нагромождает золото; как и все люди Востока, он питает неумеренную слабость к драгоценным камням. Его небесный Иерусалим представляет собой нечто неуклюжее, детское, невозможное, противоречащее всем правилам хорошей архитектуры, которые сами по себе то же, что правила здравого смысла. Иоанн заставляет свой Иерусалим ослеплять глаза блеском, но ему и в голову не приходит украсить его скульптурой Фидия. Сам Бог у него «видом подобен камню яспису и сардису», представляет собой нечто вроде крупного алмаза, который сверкает тысячами огней на престоле. Без сомнения, Юпитер Олимпийский как символ стоит много выше. Ложное направление, которое иногда слишком увлекало христианское искусство в сторону пышных орнаментов, коренится именно в Апокалипсисе. Какое-нибудь святилище иезуитов, украшенное золотом и ляпис-лазурью, покажется, пожалуй, прекраснее Парфенона, если только допустить ту мысль, что литургическое применение драгоценного материала может возвеличить Бога. Еще более неприятной чертой является та мрачная ненависть к светскому миру, которую автор Апокалипсиса разделяет вместе со всеми составителями апокалипсисов и, в частности, с автором книги Еноха. Его резкости, страстные и несправедливые приговоры римскому обществу оскорбляют нас и до известной степени оправдывают тех, кто резюмировал новое учение как odium humani generis. Добродетельный бедняк всегда несколько склонен считать общество, которого он не знает, более злым, нежели оно есть в действительности. Преступления богатых и придворных представляются ему странно преувеличенными. Та в некотором роде добродетельная злоба, которую должны были испытывать спустя четыреста лет к цивилизации разные варвары вроде Вандалов, у евреев апокалиптической и пророческой школы доходила до крайней степени. У них в этом чувствуется известный пережиток древнего духа кочевников, идеалом которых была патриархальная жизнь, глубокое отвращение к крупным городским центрам, казавшимся им гнездом развращения, пламенная зависть к могущественным государствам, основанным на принципах солдатчины, им совершенно несвойственных или для них недопустимых.
Это именно и сделало Апокалипсис книгой во многих отношениях опасной. Это книга еврейской гордыни по преимуществу. По автору ее, разделение евреев от язычников будет продолжаться и в царстве Божием. В то время, как двенадцать колен вкушают плоды древа жизни, народы должны будут довольствоваться лишь лечебным средством, извлекаемым из листьев этого древа. Автор смотрит на язычников, даже верующих в Иисуса, даже принявших за него мученичество, лишь как на приемных детей, как на чужеземцев, введенных в семью Израиля, как на плебеев, которым из милости позволено приблизиться к аристократии. Его Мессия по существу своему еврейский Мессия; Иисус для него прежде всего сын Давидов, отпрыск Израильской Церкви, член святой фамилии, избранной Богом; Израильская Церковь совершает дело спасения через посредство этого избранника, вышедшего из ее лона. Всякая мера, способная установить связь между чистой расой и язычниками (потребление обыкновенного мяса, вступление в брак при обыкновенных условиях), представляется еврею делом нечестивым. В общем, язычники в его глазах жалкие, загрязненные всякими преступлениями люди, которыми возможно управлять только при помощи террора. Реальный мир есть царство бесов. Ученики Павла — ученики Валаама и Иезавели. Самому Павлу нет места среди «двенадцати апостолов Агнца», этой единственной основы Церкви Божией; и Ефесская Церковь, созданная Павлом, заслуживает похвалы за то, что «она подвергла испытанию тех, кто называет себя апостолами, не будучи ими, и нашла, что они говорят неправду».