Страница 39 из 162
- И это называется поселком… - сказал Пэншина.
- А ты рассчитывал на город вроде Филадельфии или Нью-Йорка? - спросил Фрасколен.
- Да она спит, эта ваша деревня! - заметил Себастьен Цорн, пожимая плечами.
- Не будем пробуждать уснувшего селенья! - с нежностью в голосе произнес Ивернес.
- Напротив, обязательно разбудим его! - воскликнул Пэншина.
И правда, приходилось прибегнуть к этому средству, - не ночевать же на улице.
А кругом ни души, полнейшая тишина. Ни одной приоткрытой ставни, ни одного освещенного окошка; здесь, среди полного покоя и безмолвия, отлично мог бы возвышаться дворец Спящей красавицы.
- Ну, а как же постоялый двор? - спросил Фрасколен.
Да… постоялый двор, о котором говорил кучер, где попавшие в беду путники должны были встретить хороший прием и получить приют?… А хозяин, который должен безотлагательно выслать подмогу злополучному кучеру? Или все это приснилось бедняге?… Может быть, надо предположить другое: а вдруг Себастьен Цорн и его труппа заблудились?… Может быть, это вовсе и не Фрескаль?…
Эти разнообразные вопросы требовали определенного ответа. Следовательно, необходимо было расспросить кого-нибудь из местных жителей, а для этого постучать в дверь одного из домишек, лучше всего - в дверь постоялого двора, если бы, на счастье, удалось его обнаружить.
И вот четверо музыкантов производят разведку на объятой тьмой площади, ощупывают фасады домов, стараются отыскать вывеску… Однако ничего похожего на постоялый двор нет.
Но нельзя же допустить, чтобы за неимением гостиницы здесь не нашлось хоть какого-нибудь пристанища, и раз они не в Шотландии, значит надо действовать по-американски. Кто из жителей Фрескаля откажется от одного, а то и двух долларов с человека за ужин и постель?
- Давайте постучимся, - говорит Фрасколен.
- И в такт, - добавляет Пэншина. - Счет - три четверти.
Но они могли бы с одинаковым успехом колотить в двери и без всякого ритма. Ни одна дверь, ни одно окошко не открылись, а между тем Концертный квартет поднял такой грохот, что ответить ему достойно должны были бы по крайней мере двенадцать домов.
- Мы ошиблись, - заявляет Ивернес… - Это не деревня, это кладбище, и если тут спят, так уж наверно вечным сном… Vox clamantis in deserto [36].
- Аминь! - отвечает «Его высочество» громогласно, как соборный певчий.
Что же делать, если жители упорствуют в своем молчании? Продолжать путь в Сан-Диего?… Но они в полном смысле слова подыхают с голоду и усталости… Да и куда они пойдут без проводника, в ночной темноте?… Попытаться добраться до другой деревни?… Но какой?… Если верить кучеру, в этой части побережья никаких поселений больше нет… Они только окончательно заблудятся… Самое лучшее - дождаться утра. Однако провести еще несколько часов без крова, под открытым небом, которое затянуто низкими тяжелыми тучами, грозящими проливным дождем, - это даже артистам не улыбается.
Тут у Пэншина возникает идея. Идеи у него не всегда блестящие, но зато их много. Впрочем, на сей раз она получает одобрение мудрого Фрасколена.
- Друзья мои, - говорит Пэншина, - прибегнем к способу, который принес нам победу над медведями. Вдруг да он поможет нам и в калифорнийской деревне. Разбудим-ка этих грубиянов мощным концертом и не поскупимся на хорошие фиоритуры.
- Что же, попытаемся, - отвечает Фрасколен.
Себастьен Цорн даже не дал Пэншина договорить. Он вынул из футляра виолончель, установил ее в вертикальном положении на ее стальном острие и, стоя со смычком в руке, поскольку сесть было негде, приготовился уже исторгнуть из своей певучей коробки все таящиеся в ней звуки.
Его товарищи тоже приготовились следовать за ним до самых дальних пределов искусства.
- Квартет си-бемоль Онслоу, - говорит он. - Начнем…
Этот квартет Онслоу они знают наизусть, и хорошим исполнителям, разумеется, не нужно освещения, чтобы перебирать своими ловкими пальцами по грифам виолончели, скрипки или альта.
И вот они уже во власти вдохновения. Быть может, в свое исполнение на театральных эстрадах и подмостках Американской конфедерации они никогда не вкладывали столько мастерства и души. Возвышенная гармония звуков наполняет воздух, и какие человеческие существа, если они не совсем глухи, могут устоять перед нею? Находись они даже на кладбище, как уверял Ивернес, и то от очарования этой музыки разверзлись бы могилы, восстали мертвецы и зааплодировали бы скелеты…
И, однако, дома попрежнему заперты, спящие не пробуждаются. Пьеса заканчивается взрывом мощного финала, а Фраскаль не подает никаких признаков жизни.
- Ах, вот как! - восклицает Себастьен Цорн в полном бешенстве. - Их дикарским ушам, так же как медведям, нужен кошачий концерт?… Ладно, начнем сначала, но ты, Ивернес, играй в ре, ты, Фрасколен, - в ми, ты, Пэншина, - в соль. А я попрежнему - в си-бемоль, и валяйте изо всех сил!
Что за какофония! Барабанные перепонки лопнут! Вот что поистине напоминает импровизированный оркестр, который играл под управлением герцога де Жуанвиля в деревушке, затерянной в бразильских лесах! Можно подумать, что на простых пиликалках исполняется какая-то ужасающая симфония - Вагнер навыворот!…
В общем, идея Пэншина себя оправдала. Чего не удалось добиться отлично сыгранной пьесой, то сделал кошачий концерт. Фрескаль начинает пробуждаться. Там и сям мелькнули огни. В окнах загорелся свет. Обитатели деревушки не умерли, они подают признаки жизни. Нет, они не оглохли, они слышат и внимают…
- Нас закидают яблоками! - говорит Пэншина в паузе, ибо, пренебрегая тональностью пьесы, музыканты в точности соблюдают ритм.
- Что ж, тем лучше… яблоки мы съедим! - отвечает практичный Фрасколен.
И по команде Себастьена Цорна концерт возобновляется. Наконец, когда он завершается мощным аккордом в четырех разных тонах, артисты останавливаются.
Нет! Не яблоки летят в них из двадцати или тридцати широко распахнутых окон, оттуда доносятся рукоплесканья и крики: «Ура! Гип! Гип! Гип!» Никогда еще слух обитателей Фрескаля не ласкала столь сладостная музыка! И теперь уже, без сомненья, во всех домах окажут гостеприимство таким несравненным виртуозам.
Но пока они предавались своему музыкальному исступлению, к ним незаметно приблизился новый слушатель. Этот человек приехал в коляске на электрическом ходу, остановившейся в глубине площади. Насколько можно разглядеть в ночном сумраке, он был высокого роста и довольно плотного сложения. И вот, пока наши парижане задаются вопросом, не откроются ли для них после окон также и двери, - что остается по меньшей мере неясным, - незнакомец подходит к ним и приветливо произносит на отличном французском языке:
- Я, господа, простой любитель, и мне посчастливилось аплодировать…
- Нашему последнему номеру?… - иронически спрашивает Пэншина.
- Нет, господа… первому, - редко я слышал, чтобы этот квартет Онслоу исполнялся с таким мастерством!
Без сомненья, этот человек - знаток.
- Сударь, - отвечает Себастьен Цорн от имени своих товарищей, - мы очень тронуты вашей любезностью… Если второй наш номер терзал ваш слух, то дело в том…
- Сударь, - отвечает неизвестный, прерывая объяснение, которое угрожало затянуться, - я никогда не слышал, чтобы фальшивили с таким совершенством. Но я понял, почему вы так поступили. Вам нужно было разбудить добрых обитателей Фрескаля, которые, кстати сказать, уже опять заснули. И потому, господа, разрешите мне предложить вам то, чего вы добивались от них с помощью таких отчаянных средств…
- Гостеприимство?… - спрашивает Фрасколен.
- Да, гостеприимство, и притом такое, какого даже в Шотландии не встретить. Если не ошибаюсь, передо мною Концертный квартет, чья слава гремит по всей нашей прекрасной Америке, щедрой на изъявления восторга.
- Сударь, - счел своим долгом сказать Фрасколен, - уверяю вас, мы польщены… А… это гостеприимство, - где мы можем найти его… с вашей помощью?…