Страница 84 из 111
С тех пор мадам Чоглокова пыталась всеми возможными способами выполнить пожелание Елизаветы. Она отыскала хорошенькую вдову одного художника, которой надлежало просветить великого князя – очевидно, не только теоретически. Так оно и случилось и, по-видимому, с некоторым успехом; во всяком случае, мадам Чоглокова утверждала, что империя во многом обязана ей, уладившей деликатную незадачу. Однако вряд ли скорую беременность Екатерины следует относить на счёт успехов предприимчивой мадам. Нет, к тому времени у Екатерины уже появился первый её любовник.
Им был камергер Сергей Салтыков, 26 лет, блестящий придворный и покоритель дамских сердец. В своих «Записках» Екатерина утверждает, что мадам Чоглокова сама предложила ей связаться с Салтыковым или с кем-либо ещё. Она сказала ей: "Бывают иногда положения высшего порядка, которые вынуждают делать исключения из правила. Я дала ей высказать все, что она хотела, не прерывая, вовсе не ведая, куда она клонит, несколько изумлённая, и не зная, была ли это ловушка, которую она мне ставит, или она говорит искренно. Пока я внутренне так размышляла, она мне сказала: «Вы увидите, как я люблю своё отечество и насколько я искренна; я не сомневаюсь, чтобы вы кому-нибудь не отдали предпочтения: предоставляю вам выбрать между Сергеем Салтыковым и Львом Нарышкиным. Если не ошибаюсь, то избранник ваш последний». На это я воскликнула: «Нет, нет, отнюдь нет». Тогда она мне сказала: «Ну, если это не он, так другой наверно».
И точно, это был Салтыков. Долгое время Екатерина была близка с ним, и, кстати, Пётр порой публично насмехался над этой близостью. В декабре 1752 года у неё был выкидыш; через полгода – другой, после чего в течение двух недель жизнь её находилась в смертельной опасности.
После этого Екатерина хворала ещё шесть недель, все это время она не в силах была встать с постели. Впрочем, потом она довольно быстро оправилась и снова погрузилась в придворную жизнь, в балы маскарады, мелкие интриги, снова сблизилась с Салтыковым. Наконец 20 сентября 1754 года она родила столь желанного для императрицы Елизаветы престолонаследника. Его назвали Павлом; почти наверняка можно сказать – в царские времена это, правда, всячески затушёвывалось, – что отцом его был не великий князь Пётр, а Сергей Салтыков.
Но это было неважно. Для самой Екатерины – по крайней мере, в тот момент – это тоже было неважно. Главное, что появился наследник престола. Сразу после родов ребёнка отняли от матери. Своего сына Екатерина впервые увидела лишь через сорок дней!
Эти недели и месяцы, последовавшие за рождением наследника, когда на неё саму не обращали почти никакого внимания, стали для неё одним из самых сильных потрясений. Но она справилась и с этим. Ей было тогда 26 лет, и она твёрдо решилась впредь держаться смелее и не играть уже, как в предыдущие одиннадцать лет, скромную, подчинённую роль. Она сознавала, что все зависело от неё одной, помощи ждать было неоткуда. Пропасть, разделявшая её и мужа, становилась все глубже. Отношения с Салтыковым изменились, наступило охлаждение. Он все более и более манкировал ею, а во время поездки в Стокгольм он, что особенно обидело её, позволил себе бестактно обмолвиться об их отношениях. Но Екатерина уже не хотела жить без любви. И она завела себе нового любовника, польского графа Станислава Понятовского, пребывавшего в Петербурге в качестве секретаря британского посланника – позднее Екатерина сделает его королём Польши. Весной 1757 года она снова забеременела, и как-то Пётр в кругу друзей заявил: «Бог знает, откуда моя жена берет свою беременность, я не слишком-то знаю, мой ли это ребёнок и должен ли я его принять на свой счёт».
Когда один из друзей Петра, Лев Нарышкин, передал эти слова Екатерине, та сказала ему: «Вы все ветреники; потребуйте от него клятвы, что он не спал со своей женой, и скажите, что если он даст эту клятву, то вы сообщите об этом Александру Шувалову, как великому инквизитору империи». Лев Нарышкин пошёл действительно к Его Императорскому Высочеству и потребовал у нею этой клятвы, на что получил в ответ: «Убирайтесь к чёрту, и не говорите мне больше об этом».
Теперь Екатерина держалась все увереннее и смелее. Она обдумала, какой же путь ей избрать в дальнейшем. Она решила завоевать расположение общества, «наблюдая… в обществе мои интересы так, чтобы оно видело во мне, при случае, спасителя государства». Итак, она хотела стать спасительницей государства, спасительницей России. Теперь этими соображениями определялись все её поступки, в том числе и выбор любовников. Понятовского, от которого она родила дочь, сменил Григорий Орлов. Опираясь на него и его братьев, Екатерина хотела привлечь на свою сторону гвардию. Она внимательно изучила русскую историю и хорошо знала, что после смерти Петра Великого во всех дворцовых переворотах тон задавала гвардия, где заводилами являлись братья Орловы.
Когда Екатерина познакомилась с Григорием Орловым, здоровье императрицы быстро слабело. Елизавета чахла, она перенесла уже несколько апоплексических ударов. Но предстоящее царствование Петра III внушало Екатерине тревогу. Теперь Пётр относился к ней так неприязненно, что она ожидала: её отошлют назад в Германию. Тем не менее она ничего не предпринимала в свою защиту. Она положилась на Григория Орлова, от которого в ту пору как раз ждала ребёнка. На Рождество 1761 года скончалась императрица Елизавета, и новым правителем был провозглашён Пётр III. Прошло восемнадцать лет с тех пор, как Екатерина прибыла в Россию.
Целых шесть недель гроб с телом покойной императрицы был выставлен для торжественного прощания. Каждый день по многу часов подряд перед гробом, преклонив колени, стояла Екатерина – воплощённый образ смиренного благоговения и святости, поэтому как сообщил своему правительству французский посол она «все более и более завоёвывала сердца русских». А Пётр становился с каждым днём все непопулярнее, особенно среди гвардейских офицеров, с которыми он обращался как с рекрутами. Одним из первых его политических шагов стало заключение мира с Пруссией (мирный договор был ратифицирован 24 апреля 1762 года. Этот пакт спас Фридриха Великого от крушения. Одновременно Пётр заключил союз с прусским монархом, чьим страстным поклонником он был.
Его политика находилась в разительном противоречии с внешней политикой Елизаветы, но проистекало это не только из слепого преклонения перед прусским королём, но и вследствие тесных связей со своей немецкой родиной, Гольштейном. Пётр искал во Фридрихе союзника для войны с Данией: ему хотелось силой оружия утвердить свои притязания на Шлезвиг. О России при этом он не думал, о России он никогда не думал. Часто он признавался Екатерине, – так писала она в своих «Записках», – что «…он чувствует, что не рождён для России; что ни он не подходит вовсе для русских, ни русские для него и что он убеждён, что погибнет в России». Россия угнетала его, она была слишком громадной для него; его сердце осталось привязанным к его крохотному герцогству Гольштейн. И ради маленького Гольштейна он решил ввергнуть великую Россию в войну с Данией.
Фридрих настоятельно просил его одуматься, по крайней мере, дождаться своей коронации – этим он укрепит своё положение. Однако Пётр отдал приказ отправляться в поход; уже авангард русской армии вступил в Шведскую Померанию, а в первые дни июля черёд идти на войну ждал и гвардейцев. И тут братья Орловы стали действовать.
28 июня гвардия объявила Екатерину II «самодержицей» и присягнула ей. Пётр был арестован. Без всякого сопротивления он отказался от всех прав на престол. Он просил Екатерину дозволить ему вернуться в Гольштейн.
Она не согласилась на его просьбу, да иначе и быть не могло, ведь тогда Пётр представлял бы постоянную угрозу и для неё, и для России. Даже будучи под арестом, он был опасен. Впрочем, длилось это недолго. Вечером 6 июля из Ропши, где удерживали Петра, курьер спешно доставил императрице письмо от Алексея Орлова. Автор был, очевидно, очень напуган и писал государыне следующее: «Матушка! Милостивая Императрица! Как мне сказать о случившемся? Не поверишь Ты Твоему верному рабу, ну да скажу правду, как перед ликом Господним. Матушка, умру, не пойму, как беда приключилась. Пропали мы, если Ты не помилуешь. Матушка!… Его больше нет. Но никто это не замышлял; как можно помыслить поднять руку на императора. Но, Государыня, беда приключилась. Поспорил он за столом с князем Фёдором, и не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; и все мы виновны, и всех наказывать надо, но, помилуй меня, брата ради! Мне моя вина ведома – прости или прикажи немедля расстаться с жизнью. Мне свет не мил. Мы Тебя разгневали, и наши души на вечную гибель осуждены».