Страница 40 из 65
Я устало шёл к своему дому, на подходе устало вынул из кармана ключ.
Потом я увидел нечто, от чего с меня мигом слетела вся усталость.
Входная дверь дома была приоткрыта – на тёмную щель шириной с ладонь.
Я обошёл своё жильё с глухим чувством то ли ярости, то ли отчаяния. Они были здесь и хозяйничали. Инфракрасный показывал их следы давностью в несколько часов, светло-зелёные тени, в которых, казалось, были видны чуть ли не отпечатки пальцев. Они опустошили весь стеллаж, всё унесли с собой, все до одной книги. Все ящики были выдвинуты, все дверцы раскрыты, все отделения в шкафах перерыты. Одежду они мне оставили, но паспорта в ящике ночного столика не было. Холодильник они проигнорировали, баночка повидла и бутылочка табаско остались нетронутыми, зато ящик с ножами и вилками подробно проинспектирован. Может, это всё же была ярость – то моё глухое чувство.
Неужто их, кто бы это ни был, – хотя я только что своими глазами видел доказательства, что мои родители были, вероятнее всего, убиты, я всё ещё шизофреническим образом отказывался верить, что за мной охотятся мои же, свои люди, – неужто их так раздосадовало то, что они упустили меня после концерта? И они решили выместить всё зло на моей квартире? Или моё отсутствие, наконец, дало им возможность порезвиться, и они решили ни в чём себе не отказывать?
Пройдя по дому второй раз, я обнаружил, что они вспороли даже мой матрац. Что, неужели они думали, что мужчина весом в триста фунтов что-то станет прятать в постели, на которой он спит? Я затолкал набивку матраца назад, насколько это было возможно. Если прикрыть сверху одеялом, то хотя бы в выходные этот матрац ещё можно было использовать до того, как я перетяну его заново.
Я ещё раз прошёл к двери, тщательно осмотрел замок. Ни малейшего следа взлома. Можно было подумать, что у взломщиков есть свой ключ.
А может, он у них и есть.
Кое-что пришло мне в голову. Во время третьего обхода, включив все электронные органы чувств на полную мощность, я удостоверился, что они не установили ни жучков, ни скрытых камер или чего-нибудь в этом роде. Обретя уверенность, какую могли дать уже не актуальные, но в своё время самые передовые военные разведывательные технологии, я отважился взглянуть на свой мобильный телефон.
Он был, о чудо, на своём месте, в тайнике, нетронутый. Следовательно, не такими уж и всезнающими они были. Я бы, наверное, ухмыльнулся, если бы не был в полубессознательном состоянии от усталости и голода. Внутренний голос подсказывал мне, что нужно оставить всё как есть, и я оставил всё как есть, влез в свою разорённую постель и провалился в сон без сновидений.
15
Где нет опасности, там не стяжать и славы. Таким же образом поступает и судьба. Она выбирает себе в противники храбрейших, а остальных презрительно обходит стороной. Отважным она бросает вызов и выводит против них все свои силы.
Утром всё выглядело по-другому. Хуже, чем вчера. Жильё, в котором хозяйничали чужие, больше не дом тебе. Я беспокойно ходил по комнатам, в бледном свете дня казавшимся жутко пустыми.
Хоть я и говорил себе, что это не так, я чувствовал себя под наблюдением в собственных стенах, загнанным, затравленным. И голод – в том, что осталось от моего кишечника, – постепенно становился нестерпимым, делал меня раздражительным. Прочь отсюда, вон. Напялив на себя старую, самую неприглядную куртку, я бежал на волю.
И если в доме у меня было чувство, что за мной наблюдают, то снаружи оно стало уверенностью. Мои соглядатаи, мужчины с мобильными телефонами, были тут как тут. В конце улицы в бессмысленном бездействии стояли двое и смотрели в мою сторону так же неприкрыто, как и невыразительно. Дальше по ходу ещё двое. Никакой маскировки больше. Они хотели, чтобы я их видел.
И я их видел, чёрт возьми! На автобусной остановке стояли двое, скрестив руки, терпеливо, как индейцы, в ожидании чего угодно, только не следующего автобуса. На выезде из города двое сидели в тёмном джипе со всевозможной наблюдательной аппаратурой на приборной панели – может, с камерами или приборами инфракрасного видения. Точнее я не хотел вглядываться.
И они шли за мной, парами. Один постоянно прижимал к уху телефон и говорил – наверное, передавал остальным боевые сводки о моих перемещениях.
Что всё это значило? С каждым шагом мой гнев разрастался. Так бы и схватил одного из этих типов, да хоть бы и двух, и вышиб из них мозги – так, что родная мать не узнала бы, молотил бы до тех пор, пока они не принялись бы криком кричать имя своего заказчика.
Приходилось из последних сил держать себя в руках. Наверное, по мне это было видно, потому что через некоторое время они заметно увеличили дистанцию между мной и ими.
Первым пунктом у меня, естественно, была почта. Без малейшей искры надежды, только ради галочки я вошёл внутрь. Билли Трант только помотал головой, едва завидев меня. Пакета нет. Между тем, их должно было поступить уже два, не считая обещанной Рейли специальной посылки.
– Хотите, пройдите в подсобку и посмотрите сами, – предложил мне Билли и криво и щербато улыбнулся. – Ничего нет. – В другое время он бы пошутил по этому поводу, но сейчас и ему было не до шуток. И это показывало мне, что он понимает: в том, что здесь разворачивается, нет ничего весёлого.
– Спасибо, – отмахнулся я и повернулся на каблуках. Без продолжительной беседы на эту безрадостную тему я как раз легко мог обойтись. Кроме того, я не хотел подвергать бедного юношу опасности стать мишенью моей внезапной агрессии в какой-то необдуманный момент. Или мишенью моих преследователей.
Я поймал себя на том, что двигаюсь вверх по Мейн-стрит, как я делал всегда, чтобы потом оценить прошедший день: видел Бриджит – один балл. Не видел Бриджит – ноль баллов.
Но теперь это больше не понадобится. Отныне каждый день будет тянуть лишь на ноль баллов.
Я остановился на краю тротуара и раздумывал. И вверх и вниз по улице стояли соглядатаи и ждали результата моих раздумий. Я старался не смотреть в их сторону. Но это нервировало, и я всё больше и больше казался сам себе дичью, которую загоняют до изнеможения.
И меня мучил голод. Боже мой, как меня терзал голод! Мой живот был пропастью, большой, гноящейся раной, сплошной болью. У меня вдруг возникло чувство, что больше я не смогу выдержать ни часа. Ноги будто сами собой направились в сторону супермаркета. Почти полтора десятка лет питания из баночек и дисциплины еды разом были забыты. Древние инстинкты возобладали. Пища! – приказывали они, и я подчинился. Охотиться! – говорили они, и я отправился на охоту.
Вскоре я уже толкал перед собой пустую тележку для покупок среди полок супермаркета, но я бы и под присягой не смог вспомнить, какой дорогой я туда пришёл и сколько времени уже нахожусь там. Я обходил ряды жестянок, стеклянных баночек и картонных коробочек и не знал, что мне делать. Кроме пряностей и тому подобного, я никогда здесь ничего не покупал. Мой последний приём пищи, которую бесстрастный посторонний наблюдатель мог бы обозначить этим словом, состоялся в апреле 1990 года; теперь я не мог определить по упаковке, какой продукт содержится внутри. Что же мне купить? Что из всего этого я мог бы съесть?
Официальный ответ был простой и короткий: ничего. Что бы я ни проглотил, кроме моей специальной пищи, оно в лучшем случае без последствий проскочит через мой рудиментарный кишечник, а в худшем случае вызовет колики, судороги и другие пищеварительные недуги, от которых я могу погибнуть.
Но сегодня я был готов биться хоть головой о стенку. Главное, чтобы я мог снова наполнить желудок, неважно чем. Мясом, может быть, подумал я, проходя мимо прилавка мясника. Протеины. Разве не считается, что они усваиваются легко? Мне смутно вспомнилось, что у травоядных животных кишечник длинный, а у плотоядных, наоборот, короткий, – или всё наоборот? Но этот кроваво-красный кусок мяса на витрине, на хромированном подносе, так и смотрел на меня, так и улыбался мне, пел сиреной, вызывал слюноотделение.