Кавалер багряного ордена

Конечно, Дед был тысячу раз прав, но понял Прошкин это только гораздо позже, поэтому совершенно серьезно возразил, отхлебывая виски со стремительно тающими кубиками льда: зачем ему при таком кочевом образе жизни квартира? А тем более жена? Машина же совсем другое дело: номера сменил, двигатель перебил, документы выправил — и езди на здоровье!

— Это сто пудов! — поддержал Прошкина Паха, перекрикивая приторную кислотную музыку, и перешел к практическим аспектам: — Излагай, что за мероприятие намечается и как оплачиваться будет!

— А как бы вы, дурьи головы, хотели? — интригующе начал Дед. — Ну конечно, наликом! Добротными американскими деньгами!

Такая форма расчета и Прошкина, и Паху совершенно устраивала. Сумма звучала солидно, а сама задача выглядела смехотворной. Честность же клиента подозрений не вызывала. Заказчиком выступал пресвитер религиозной общины, в которую Дед вступил накануне знакомства с Прошкиным. Пресвитер, почти по дружбе, просил неофита присмотреть за грузом, следовавшим ему лично из Средней Азии, — переживал, что алчные таможенники и пограничники расхитят посылку. Словом, о таком непыльном и прибыльном мероприятии можно было только мечтать — обойтись решили без посторонних, благо опыта в подобных делах присутствующим было не занимать…

Микроавтобус петлял по пыльным улочкам приграничного азиатского городишки и наконец остановился у едва сохранявшего равновесие сарайчика с надписью «Автовокзал» на давно облупившейся табличке. Паха, сидевший на водительском месте, высунул голову в окно и спросил у молодого человека в аккуратной синей бейсболке и такой же спортивной синей курточке, непонятно зачем страдавшего на самом солнцепеке у древнего сооружения:

— Эта руина, что ли автовокзал?

Паренек кивнул и недовольно посмотрел на часы:

— Вы опоздали почти на час! Принимайте груз… — и повел Прошкина с Дедом внутрь строения.

Там обнаружились три длинных ящика, неприятно похожих на обшитые узкими досками гробы. Ящики были легкими, но Прошкин и Дед все равно усердно кряхтели, останавливались и отирали пот, ругали тяжкую долю и наконец стали требовать у паренька в курточке оплатить их титанический труд по погрузке дополнительно. Паренек вывернул карманы и бумажник, торжественно поклялся, что денег у него нет…

Расстроенные сопровождающие остановились на привал в паре десятков километров от городской околицы, съехав с основной трассы в заросли кустарника, прикрывавшие по-летнему пересохшую речушку, — с единственным благим намерением перекусить в ожидании более благоприятной для дальнейшего движения вечерней прохлады. Страдавший врожденным обостренным чувством социальной справедливости Паха, раскладывая колбасу по бутербродам, принялся возмущаться:

— Дед, ну что за знакомые у тебя такие? Суки редкие! На три ящика шалы, значит, у них деньги нашлись, а как людям, подрывавшим здоровье, заплатить за погрузку — так, видите ли, нет!

— Да с чего же, Паха, ты решил, что там анаша? Наш пресвитер — человек законопослушный, и община у него зарегистрирована официально… — попытался приструнить Паху Дед.

— Так чего ж ваш законопослушный сенсей через таможню тогда эти ящики не перепер? — не унимался Паха. — Чего мы тут шатаемся, прямо как шпионы, пароль — отзыв, на двадцать семь секунд опоздали — то да се! Вот можем на пятьдесят долларов поспорить, что там канджубас! Или чего похуже!

— А если там героин или какой-нибудь гексоген — пусть доплачивают. За доставку грузов повышенной опасности — тройной тариф! — заметил рачительный Прошкин.

Подозрения приятелей смутили новообращенного и потому нестойкого в вере Деда, и он согласился аккуратно заглянуть в ящики. В конце концов, не зная степени опасности груза, разработать оптимальный маршрут и время движения было проблематично. Прошкин и Паха тут же снова выставили ящики из автобуса на землю и принялись споро вытаскивать гвозди из обшивки.

— Дерьмо какое, ай… — ойкнул Прошкин.

Его палец, неосмотрительно засунутый в ящик, больно зацепился за что-то внутри, и из огнем горевшей ранки теперь вовсю текла кровь. Прошкин закусил губу и от души полил повреждение зеленкой из автомобильной аптечки. Крышку наконец благополучно сняли.

— Папандос… — констатировал Паха.

Груз не отличался разнообразием: во всех трех ящиках лежали высушенные веточки неведомого растения. В том ящике, о который порезался Прошкин, по веточкам скользнула юркая желтая змейка. Прошкину было все равно: сон и есть сон, поэтому рассматривать груз он особо не стал, а просто высказал предположение, основанное на былом жизненном опыте и множестве просмотренных за прошедшие во сне месяцы кинофильмов:

— Дед, сдается мне, плохие парни давно скурили коноплю твоего пресвитера, а нам, как только мы с таким грузом заявимся, не то что жалованье не выплатят, а голову за пропажу снесут… Надо бы, по-хорошему, все это бензинчиком облить, спичку бросить да расходиться по домам — счастье, что мы хоть аванс получили!

— Ну, я, конечно, не специалист, может, это какое-то лекарственное растение навроде морозника, может, эти ветки заваривают?.. — предположил с надеждой Дед.

— А может, эту хрень тоже курят?

Паха был большим оптимистом и тут же принялся толочь веточку на крышке ящика. Быстренько изобразил две самокрутки: для себя и Прошкина. Добровольцы прикурили. Едкий дым тут же больно резанул по глазам, разорвал грудь кашлем, и полуослепшие жертвы любопытства, кашляя и чертыхаясь, почти на ощупь помчались к желтовато-мутной речушке.

Когда руки опустились в теплую илистую жижу, Прошкину стало совершенно скверно, безответственное сознание унеслось куда-то в тенистую мглу, а решившее жить самостоятельно тело грузно бухнулось в воду…

36

— Георгий Владимирович! Георгий Владимирович! — радостно вопил Серега Хомичев прямо над ухом у Прошкина. — Ему лучше! Посмотрите: моргает!

Прошкин действительно моргал, пытаясь понять, где он, — сил повернуть голову у него не было, а глаза упирались в требовавший побелки незнакомый потолок. Потолок сменился лицом доктора Борменталя, заглядывающего ему в зрачок. Потом лицо исчезло, и откуда-то, словно из глубокого колодца, до Прошкина донеслись знакомые, но полузабытые голоса Борменталя и Корнева:

— Безусловно, он выздоровеет, хотя имеют место остаточные явления сильной интоксикации. Все-таки он перенес отравление растительным ядом, вызвавшее частичный паралич дыхательного центра…

Действительно, через пару дней Прошкин уже мог сидеть, с аппетитом уплетать больничную кашу и тихонько разговаривать. Еще через неделю он совершенно оправился и даже начал страдать от пресного госпитального режима и недостатка информированности. Сам Прошкин из случившегося с ним помнил мало — только яркие галлюцинации о какой-то невзаправдашней, вольной, немного сумасшедшей жизни, в которой у него было много денег и при этом не было совершенно никакого начальства…

Заметив прогресс в состоянии сотрудника, Корнев, исключительно по душевной доброте, под свою ответственность вызволил Прошкина из больничного покоя и поведал ему о событиях, имевших место в недавнем прошлом. А произошло за время болезни Николая Павловича множество вещей, заслуживающих внимания.

Ничто не предвещало беды, когда солнечным жарким днем Прошкин на машине Управления отправился в городок — за новостями, газетами и пивом. И Владимир Митрофанович, зная, что раньше чем через три — четыре часа Прошкин не вернется, со спокойным достоинством отправился отчитывать начхоза за скверную организацию быта сотрудников. Группу, теперь состоявшую из ряда служб, общей численностью в семьдесят пять человек, разместили в древней, но все еще безупречно прочной крепости, служившей в годы Гражданской штабом дивизии, а затем — музеем местного быта.

И конечно, Корнев был скептически настроен, когда дежуривший у ворот сержантик, буквально через полчаса после отъезда Прошкина, привел к нему местного учителя по фамилии Ярцев. Педагог с полными ужаса глазами поведал, как утром обнаружил тело «товарища Прошкина» в маленькой речушке, на берег которой повел своих гомонливых учеников с экскурсией. Видеть видел, но трогать — в интересах будущего следствия — не решился.