Страница 137 из 156
— А какова наружная температура? — спросил Николь у Барбикена.
— Та же, что и всегда в межпланетном пространстве, — ответил Барбикен.
— Значит, теперь как раз время произвести опыт, который мы не могли проделать при солнечном освещении, — сказал Ардан.
— Ты прав, теперь или никогда, — ответил Барбикен, — именно сейчас мы находимся в таком положении, что можем с большой точностью измерить температуру межпланетного пространства и проверить вычисления Фурье или Пуйэ.
— Во всяком случае, холод собачий, — заметил Мишель. — Смотрите, как влага осаждается на стеклах окон. Если понижение температуры будет продолжаться, нас скоро засыплет снегом от собственного нашего дыхания.
— Приготовьте термометр! — сказал Барбикен.
Понятно, что обыкновенный термометр не дал бы никаких показаний при столь исключительных обстоятельствах. Ртуть замерзла бы в трубке градусника, так как остается в жидком состоянии только до сорока двух градусов ниже нуля. Но Барбикен запасся прибором системы Уолфердина, который мог показывать чрезвычайно низкие температуры.
Прежде чем пустить в дело этот прибор, его надо было проверить при помощи обычного градусника и затем приступить к измерению наружной температуры.
— Как же это сделать? — спросил Николь.
— Нет ничего легче, — ответил Ардан, которого не смущали никакие затруднения. — Мы быстро отворим окно, выбросим наружу прибор, и он послушно полетит за нами, а через четверть часа мы его достанем…
— Чем? Рукой? — спросил Барбикен.
— Рукой, — ответил Мишель.
— Ну, мой друг, не советую тебе это делать: твоя рука на этом страшном морозе тотчас же превратится в бесформенную ледышку.
— Да что ты!
— Ты почувствуешь жестокий ожог, как от прикосновения к раскаленному добела железу, — ведь наше тело одинаково реагирует на сильный холод и на сильный жар. К тому же я не уверен в том, что выброшенные нами предметы все еще следуют за нами.
— Почему же? — спросил Николь.
— Да потому, что если мы летим в лунной атмосфере, как бы ни была она разрежена, эти предметы должны от нас постепенно отставать. Темнота мешает нам удостовериться в их присутствии; поэтому, чтобы не рисковать термометром, привяжем его, тогда его легко будет втянуть обратно в снаряд.
Совет Барбикена был принят.
Окно быстро приотворили, и Николь кинул термометр, прикрепленный на короткой веревке.
Иллюминатор приоткрыли всего на одну секунду, но этой секунды было достаточно, чтобы в снаряд хлынул жесточайший мороз.
— Тысяча чертей! — воскликнул Мишель Ардан. — На таком морозе замерзли бы даже белые медведи!
Барбикен оставил термометр снаружи на полчаса; этого было более чем достаточно, чтобы прибор показал температуру окружающего снаряд пространства. Затем термометр быстро втянули обратно в кабину.
Барбикен вычислил количество ртути, перелившееся в маленькую ампулу, припаянную к внутренней части прибора и сказал:
— Пуйэ сказался прав в своем споре с Фурье. Сто сорок градусов Цельсия ниже нуля.
Такова ужасающая температура небесного пространства! Такова, может статься, и температура лунных материков, когда ночное светило вследствие излучения теряет всю теплоту, скопившуюся в нем в течение пятнадцатисуточного лунного «дня».
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Гипербола или парабола?
Многим, может быть, покажется удивительным, что Барбикен и его спутники так мало заботились о том, какую судьбу готовила им металлическая тюрьма, уносившая их в бесконечность эфирных пространств. Вместо того чтобы поинтересоваться собственной участью, они проводили время за различными опытами, словно сидели в рабочих кабинетах какой-нибудь обсерватории.
На это можно было бы ответить, что люди такой закалки, как они, стоят выше повседневных забот и что у них есть занятия и цели поважнее собственной жизни.
Но главная причина в том, что они и не могли бы управлять снарядом, не могли ни остановить его полета, ни изменить его направления.
Моряк управляет рулем своего корабля; воздухоплаватель может регулировать по вертикали движение воздушного шара. Они же никакими средствами не могли воздействовать на свой экипаж. Управлять им было невозможно. Поэтому они и не проявляли бесполезного волнения и беспокойства и целиком положились, как говорят моряки, на «волю стихии».
Где находились они в данную минуту — в восемь часов утра того дня, который на Земле считался 6 декабря? На это можно было ответить, что находились они, несомненно, в соседстве с Луной и даже довольно близко от нее — так близко, что она представлялась нм громадным черным кругом на небе. Но вычислить расстояние до Луны было немыслимо.
Снаряд, движимый неведомой силой, пронесся на расстоянии пятидесяти километров над северным полюсом Луны. Вот уже два часа, как они вошли в конус тени, и нельзя было установить, увеличилось ли это расстояние, или сократилось. Чтобы определить скорость и направление снаряда, у них не было никакой отправной точки. Может быть, он удалился от Луны и скоро должен был выйти из полной тени; а может быть, напротив, они значительно приблизились к Луне и могли бы налететь на какой-нибудь высокий пик невидимого лунного полушария, что, разумеется, прекратило бы их дальнейшее странствие к великому огорчению путешественников.
По этому поводу возник спор, и Мишель Ардан, всегда готовый дать любое объяснение, высказал мысль, что снаряд под влиянием лунного притяжения упадет, наконец, на Луну, как падает аэролит на поверхность земного шара.
— Прежде всего далеко не все аэролиты падают на Землю, — возразил Барбикен, — а только очень немногие. Так что даже если мы и окажемся в положении аэролита, это еще вовсе не значит, что мы непременно упадем на Луну.
— Но раз мы так близко от нее…
— Заблуждение, — отрезал Барбикен. — Разве ты никогда не видел «падающих звезд», которые в иные месяцы тысячами исчерчивают все небо?
— Ну, конечно, видел.
— Так вот эти звезды, или, вернее, небольшие небесные тела, светятся только благодаря тому, что сильно раскаляются, проходя через атмосферные слои. А раз они пересекают атмосферу, значит они не дальше шестнадцати лье от Земли и, однакоже, очень редко падают на ее поверхность. То же применимо и к нашему снаряду. Несмотря на большую близость к Луне, он может все-таки не упасть на нее.
— А тогда меня интересует, как же поведет себя в пространстве наш блуждающий вагон? -допытывался Мишель.
— Как мне кажется, на этот вопрос могут быть два ответа, -сказал Барбикен после минутного размышления.
— Какие же?
— Снаряду предстоит выбор между двумя математическими кривыми, и оно последует по той или по другой, в зависимости от скорости своего движения, которую я еще не могу определить.
— Ну, разумеется, — сказал Николь, — он может пойти либо по параболе, либо по гиперболе.
— Верно, — ответил Барбикен. — При одной скорости он пойдет по параболе, при другой, более значительной, — по гиперболе.
— Люблю громкие слова! — воскликнул Мишель Ардан. — Стоит их только услышать, как все тотчас же становится ясно. Что же это такое парабола, позвольте вас спросить?
— Парабола, друг мой, — ответил Николь, — это незамкнутая кривая линия второго порядка, получающаяся от сечения конуса плоскостью, параллельной одной из его образующих.
— А, вот оно что! — произнес Мишель с притворным удовлетворением.
— Это, примерно, траектория бомбы, выпущенной мортирой, — пояснил Николь.
— Отлично. А гипербола? — спросил Мишель.
— Гипербола — тоже незамкнутая кривая второго порядка, образуемая сечением конуса плоскостью, параллельной его оси. Она состоит из двух ветвей, уходящих в бесконечность.
— Скажите на милость, — воскликнул Ардан самым серьезным тоном, словно ему сообщили о каком-то необычайном происшествии. — А теперь, капитан Николь, заметь следующее: в твоей гипер…боле, я хотел сказать — гипер…бол…товне, мне больше всего нравится то, что она столь же непонятна, как и твое объяснение.