Страница 8 из 19
Миновав оливу, тревожно зашелестевшую вслед, он сперва заблудился и едва не угодил в ласковые объятия можжевельника. Растерянно озираясь, отыскал-таки хитрюгу-тропу. Дальше, за растрёпанной шевелюрой маквиса обнаружились огородики — аккуратные, любовно ухоженные. Выше имелся загон для домашних коз. Уж не их ли отец Джованни назвал «птенцами», намереваясь доить? Нет, аббата поблизости не оказалось. Тропа стала шире, расплескалась зеленью речного устья, превращаясь в лужайку, — и на другом краю её Андреа увидел ещё один загон под навесом.
В загоне толпились люди! Голые, грязные, в драных набедренных повязках, а кто и вовсе нагишом. Все они, будто овцы, сгрудились вокруг отца Джованни. Аббат что-то ласково приговаривал, трепал по волосам самых настойчивых, а голые люди норовили подобраться ближе, получить свою долю ласки, потереться о святого отца плечом, боком — чем удастся. Ни следа мысли нельзя было прочесть на лицах этих людей. Дикари? Блаженные? Слюнявые рты, отвислые губы, безвольно болтающиеся руки. Ничего человеческого. Скот сгрудился вокруг хозяина. Ждёт. Чего? Корма? Ласки?
Дойки?
Как ни странно, безумцы выглядели здоровыми, крепкими и довольными жизнью, насколько может быть довольна жизнью овца или корова. Монахи дали обет заботиться о несчастных? Содержать, кормить? Разве забота о нищих духом не есть богоугодное дело, вполне подобающее святым отцам?
Андреа собрался окликнуть аббата, но сдержался. Лишь сейчас он обратил внимание, что загон открыт, но никто из безумцев и не думал убегать. Пастырь и овцы… Настоятель тем временем отвязал от верёвки, заменявшей ему пояс, холщовый мешочек, извлёк сверкнувший на солнце (олово? серебро?) кубок с крышкой в форме змеиной головы и хирургический ланцет. Стадо заволновалось, каждый стремился к аббату, отталкивая конкурентов. Умалишённые пускали слюни в предвкушении, умильно заглядывали отцу Джованни в глаза. Настоятель же вёл себя с предельной доброжелательностью. Деликатно, но с уверенностью он отстранил двух ближайших безумцев (те ничуть не обиделись) и оказался лицом к лицу с третьим. Человек задрожал от возбуждения, торопясь протянуть левую руку ладонью вверх.
Это, пожалуй, был первый едва ли не осмысленный жест.
Аббат наклонился, припав к запястью «птенца» ртом. Поцелуй? Укус?! Напрягая зрение, Андреа всматривался в творящуюся мистерию. Пресвятая Дева! — святой отец вылизывал руку безумца языком, очищая от скопившейся грязи. Затем протёр запястье мягкой тряпицей, привычным движением сделал узкий косой надрез. Подставил кубок, откинув крышку. Безумец радостно угукал и смеялся без смысла, однако вёл себя смирно, не мешая «дойке».
Взгляд намертво прикипел к каплям жидкого рубина, звонко падающим на дно кубка. Захоти юноша отвернуться — не смог бы. Вид крови делал разум холодным и острым, обкладывал больную память льдом, срывая коросту. Багряный сполох метнулся навстречу, оглушил, опрокинул. Упала ночь. Высвечены беззвучными молниями, замелькали: распоротый живот Роберто, «каменщик» с дырой от мушкетной пули в груди… спешит к тартане синьор Алонсо… собственная рука юноши, нож зажат в белом, восковом кулаке… Возможно, он застонал или попытался бежать. Но скорее всего просто врос в камень, застыл соляным столбом, женой Лота, оглянувшейся на горящий Содом.
Когда приступ закончился, он увидел, как отец Джованни зализывает рану на руке безумца.
Тогда Андреа закричал по-настоящему. Вопль извергнул всё негодование на судьбу, столь жестоко обидевшую невинного юношу. Больше сил не осталось, и тупая покорность снизошла на Андреа Сфорца, «оперившегося» птенца. Не смея поднять взор на аббата, он сердцем чувствовал, как к нему близится престарелая смерть в рясе, с ланцетом в руке. Это уже было — там, на ночном берегу…
— Зря ты последовал за мной. — В мягком голосе аббата звучали укоризна и искреннее сожаление. — Тебе не следовало видеть кровь. По крайней мере сегодня.
— Святой отец! Роберто… он погиб? И те, другие люди — тоже?!
— Да, сын мой. Мы похоронили их. Проклятие епископа настигло вас. Выжили двое: ты и твой дядя. Ах да! — ещё, наверное, тот дворянин, который уплыл на вашей тартане. Как только твой дядя окрепнет и если ты изъявишь такое желание, мы переправим вас на Корсику. Не веришь? Зря. Я не желаю зла вам обоим.
— Что с моим дядей?
— Он ранен. И проклятие епископа кричит его устами. Но оставь страх: он поправится, душой и телом. Надеюсь, Господь простит ему чёрную брань, ибо не ведает сей человек, что творит. Мы будем молиться об этом. А сейчас идём в трапезную. Время ужинать.
Андреа покорно следовал за аббатом, не отважась и словом заикнуться о «дойке». Аббат тоже не стремился заводить разговор на эту тему. Сердце замирало в груди юноши. Что ждёт его на ужасном острове, где монахи цедят кровь из умалишённых? Какому сатанинскому ритуалу он стал невольным свидетелем? Быть может, аббат нарочно успокаивает наивного матроса, предупреждая побег? А там придёт время, и ланцет колдуна отворит его жилы! Что если дядя здоров? Карлуччи Сфорца в плену, он не устаёт призывать гнев небес на головы святотатцев…
Но стоило в очередной раз глянуть на шагающего впереди аббата, как страшные мысли уходили прочь. Душу переполняло безграничное доверие. Разве может этот отшельник лгать?! Спокойствие и благодать, исходя от монаха, бальзамом проливались в истерзанное сердце.
Ничего плохого здесь, на Монте-Кристо, случиться не может.
Трапезная располагалась под открытым небом: простой деревянный навес на четырёх столбах. Под навесом — дощатый стол и длинные скамьи. На скамьях уже сидели монахи: человек десять, в одинаковых рясах, ничем не отличавшихся от одежды аббата. Ещё за столом скучал молодой парень, примерно одних с Андреа лет. Крепкий, румяный, босой и голый по пояс. Когда аббат с корсиканцем появились из кустов, парень возбуждённо вскочил и с детским изумлением уставился на гостя. Будто заморскую диковину увидал. Встречая настоятеля, все члены общины встали, и аббат занял место во главе стола. Указав Андреа: садись рядом с полуголым парнем. Тот без стыда таращился на моряка — едва ли не с восторгом! — чем изрядно смущал юношу. Кубок с кровью отец Джованни водрузил на стол перед собой, нараспев читая молитву на латыни. Монахи склонили головы, каждый взялся пальцами правой руки за запястье левой, словно вместе с молитвой вслушивался в биение пульса.
Закончив, настоятель трижды перекрестил кубок и поднёс ко рту.
С ужасом и странным волнением смотрел Андреа, как аббат делает крохотный глоток, передаёт кубок ближайшему брату… Неужели его, Андреа Сфорца, доброго христианина, тоже принудят к такому причастию?! Ужас и вожделение смешались воедино; страшась, он одновременно желал этого! В своём ли ты уме, матрос?! Да минует нас чаша сия!..
Миновала. Ни ему, ни босому парню кубка не предложили. У Андреа невольно вырвался вздох облегчения; простодушный сосед оказался куда менее сдержанным.
— А мне? — капризно заявил он, потянувшись к кубку. — Дай!
Аббат мягко убрал кубок, покачав головой:
— Тебе это не нужно. Когда станешь взрослым, сможешь сделать выбор. Но не сейчас.
Парень надулся от огорчения: обиженный мальчишка, которого обделили горстью изюма.
— Господь да благословит нашу трапезу. Аминь.
Андреа опасливо заглянул в ближайшую миску: мало ли что там окажется?!
— Оливки! — просиял парень, заискивающе глядя в лицо гостю. — Вкусно! Будешь с нами жить?
Юноша пожал плечами:
— Не знаю…
И, ощутив зверский голод, принялся набивать брюхо снедью.
Если не считать кровавого причастия, ужин был постным: мясо или рыба на столе отсутствовали. Пиво и вино — тоже. В глиняных кувшинах пенилось свежее козье молоко. Грудами лежали маслины, сыр, дикий виноград, зелень и орехи. Андреа с трудом сдерживался, чтоб не запихивать еду в рот без разбору. А вот его сосед чавкал, хватая всё подряд. Лишь время от времени, ловя на себе снисходительные взгляды монахов, ненадолго вспоминал о приличиях. Наконец он сыто рыгнул и вновь повернулся к Андреа: