Барбюс

Изнурительная поездка на Балканы нанесла Барбюсу душевные раны, которые потом уже никогда не заживали. Он увидел подлинный ад, не похожий на тот, который когда-то молодой Анри Барбюс, модный французский литератор, живописал в своем сенсационном романе: ад круговорота капиталистического города, богатого и запущенного одновременно, как на пейзажах Утрилло. Ад, в котором человеческие души бродят в знойном тумане секса и опустошенности. Между тем подлинный ад, из которого он недавно вернулся, был родным сыном того, им изображенного. Его порождением, его продолжением, его страшным подобием.

Барбюс вернулся с Балкан невероятно измученным, но более чем когда-либо готовым к новой атаке.

Человек, который очень чутко слышал биение пульса века и глубоко проникал в душу современника, отметил особое настроение Барбюса в эту пору. Он видел усталую и ироничную усмешку, с которой Барбюс разворачивал листы газет. И этот человек писал, что никакими джаз-бандами клеветы и насмешек, никакими заговорами молчания нельзя заглушить спокойный голос Барбюса, спокойный потому, что он правдив.

Этим человеком был Анатолий Васильевич Луначарский, встретивший в Париже Барбюса после возвращения того с Балкан. Луначарский любил Барбюса. Можно сказать, что он «открыл» Барбюса-организатора. До их знакомства о Барбюсе говорилось лишь как о разоблачителе ужасов войны. Приехав в Париж в начале 20-х годов, Луначарский увидел единственного человека среди «левой» интеллигенции, на которого события могли возложить задачу объединения всех прогрессивных сил. В это время Барбюс уже был коммунистом.

В 1928 году Луначарский писал: «Барбюс — это гордость, сила и любовь пролетарских масс современного человечества».

Продлевая лето, Барбюс ежегодно уезжает на Лазурный берег. Между Трайя и Феулом есть участок, пронизанный солнцем, запахом древесной смолы и трав. Здесь вилла «Вижилия» — приют Барбюса.

Как всегда, он мало заботился о своих удобствах. Вокзал Трайя не так близко? Тем лучше! Поблизости нет ни магазина, ни ресторана, ни даже какой-либо харчевни? Совсем хорошо: запах жареного мяса не будет перебивать волшебные ароматы водорослей и сосен. Не будет и самого мяса? Не надо! Он гогов питаться добычей местных рыбаков и деревенским сыром.

«Вижилия» — значит бодрствующая. Дом, в котором не спят. Что такое дом, где всегда горит огонь? Это маяк. Рыбаки, идущие с моря, называли «Вижилию» маяком, домом, где бодрствуют. В окне Барбюса до утра горел свет.

Он очень много работал. Борьба против войны и фашизма разрасталась. Тысячи писем, множество встреч связывали Лазурный берег с большим миром.

«Вижилия» оживлялась, «Вижилия» наполнялась громким мужским говором, «Вижилия» содрогалась от взрывов смеха, когда приезжал любимый друг, желанный гость Поль Вайян-Кутюрье. Едва его ладная фигура спортсмена возникала в аллее, Барбюс с наслаждением бросал на стол перо и с шумом отодвигал свое кресло от письменного стола. Его охватывало полузабытое ощущение школьных вакаций.

— В действительности это были парламентские вакации Вайяна, которые он обычно проводил в «Вижилии».

Они обнимаются, они разглядывают друг друга придирчиво и любовно. Собственно, они мало изменились! Они все те же окопные братья, только их «окоп» безмерно расширился, и они видят совершенно отчетливо мишень, по которой ведут огонь.

Вайян-Кутюрье — член Центрального Комитета Французской Коммунистической партии, депутат парламента. Политика — его стихия. Так же как и литература: он поэт, прозаик, публицист. В каждой из этих сфер он отнюдь не вялый любитель, а страстный борец.

Он вообще не может ничего делать вполовину. Даже в рыбную ловлю он вносит багаж эрудита и вдохновение художника. Он не только поглощен ею как спортом, он увлечен ее историей, эстетикой, философией…

— Столько умствований, чтобы подвести теоретическую базу под бесцельное времяпрепровождение с удочкой в руках, — бормочет Барбюс, сталкивая в воду лодку.

Вайян отталкивается веслом и ставит ее наперерез волне. Солнце садится в совершенном покое и полной невозмутимости моря — будем с рыбой! Вайян опускает самодельный якорь, закрепляет лодку и яростно плюет на червяка. Он забрасывает все десять удочек и застывает, как Будда, скрестив босые ноги на корме.

Барбюс машет с берега рукой, и добрая улыбка не сходит с его губ все время, пока он подымается к дому. И весь вечер, за работой, он чувствует радостную полноту бытия, которую всегда приносит с собой его друг.

Потом внезапно, как бывает на море, все изменилось. Задул мистраль, заходили волны с белыми гребешками, предвестниками бури. С проклятьями в адрес непогоды Вайян гребет к берегу.

Начиналась полоса прохладных дней, в дом врывался шум прибоя и металлический шелест туй.

В рабочей комнате Барбюса читали новые листы рукописи, курили, строили планы, вспоминали. Образ друга, погибшего так рано, так нежданно, возникал в сумраке приморского вечера.

Летом 1920 года Раймон Лефевр был послан в Москву Комитетом борьбы за присоединение к III Интернационалу. Б России он участвовал в работе II конгресса Коминтерна, встречался и беседовал с Владимиром Ильичей Лениным.

Вдохновленные всем увиденным в Советской стране, Лефевр и его товарищи рвались обратно, на родину, чтобы продолжать революционную борьбу.

В Россию Лефевр прибыл нелегально. Блокада закрыла ему путь через Польшу. Три француза: Лефевр и его спутники Лепти (Ф. Барто) и Марсель Верже — приняли решение отправиться морским путем из Мурманска на рыбацком баркасе. Они ушли в море с русским товарищем Александром Шубиным.

Никто из них не вернулся…

Перебирая события первых дней своей дружбы, первых лет совместной борьбы, Барбюс и Вайян-Кутюрье всегда возвращались мыслями к Раймону Лефевру.

Здесь, в «Вижилии», возник план нового журнала. Было облюбовано и название будущего журнала: «Монд».

По настоянию Вайяна-Кутюрье Барбюс взял на себя ведение литературного отдела в «Юманите». Он был увлечен этой работой. Он высказывал свои мысли о боевой роли искусства, о литературе — оружии в социальных битвах.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

B мире назревал новый революционный кризис. В Англии бастовало более пяти миллионов человек. В Вене вспыхнуло рабочее восстание.

А на востоке подымался желтолицый гигант. В распахнутой на груди рубашке хаки, с винтовкой наперевес, по лессовым дорогам шла революционная война в Китае.

Через моря и хребты к нему тянулись желтые и черные руки дружбы Индии и Марокко. Окраины мира ловили лучи дальнего маяка. Этим маяком был Советский Союз.

Ему было трудно. В темных закоулках Европы капиталистические наймиты убивали советских полпредов. Подлые убийства из-за угла, провокации, фальшивки, подрывная деятельность — с легкой руки английского империализма были (впервые в истории!) возведены на уровень большой политики. Бомба диверсанта обрывала жизнь партийных работников, собравшихся в партийном клубе.

Всю ночь на пустынную Лубянскую площадь смотрели бессонные окна серого здания ОГПУ, где осуществляли революционную бдительность ученики железного рыцаря революции — Дзержинского.

Страна пролагала путь, создавала индустрию, добивала остатки капитализма. Подвиг стал уделом целого народа.

В сентябре 1927 года Барбюс впервые пересекает границу СССР. Он входит в новый мир. Bce в этом мире делалось в первый раз. В первый раз в истории создавалось и укреплялось государство рабочих и крестьян. Рождалась новая промышленность, новая школа, новая культура, новый театр, новая литература — все в первый раз.

К Негорелому подъезжали ночью. Севшие в поезд на разъезде советские пограничники методически открывали двери купе, собирали паспорта пассажиров, привычным движением поднося руку к околышу фуражки.

«Люди в зеленых фуражках»! Вспомнился какой-то «опус» из серии «Криминаль-романов» в крикливой обложке, что по стандартной цене в одну марку продавались в вокзальных киосках Германии. Советские пограничники фигурировали в нем в качестве изощренных агентов Чека с демоническим взглядом, проникающим в скрытое нутро каждого, осмеливающегося пересечь границу «Совдепии».