Страница 7 из 34
— Я уверен и в летчиках, и в командных пунктах!
Управлением экипажами буду заниматься лично сам, полковник Смольников и полковник Прилепский.
— Что скажет наш главный оператор Николай Николаевич Тужилин? — произнес Скорняков и тут же добавил: — Смелее, смелее, Николай Николаевич, время бежит!
— Нужно немедленно поднимать в воздух истребители! — доложил как всегда четко Тужилин.
— Спасибо.
«Таким образом, — размышлял Скорняков, — все идет к тому, чтобы пойти на большой риск. Поднять истребители ночью в сложнейших метеоусловиях! Лисицын и Беловол против, Седых и Тужилин — за. Что делать? Мозги скоро расплавятся от напряжения». — Он потер виски, лоб, взъерошил волосы, поднялся с кресла и приглушенным, с хрипотцой от волнения голосом произнес:
— Истребители — в воздух! Первую группу целей до подхода перехватчиков учебно уничтожить ракетчикам! — И посмотрел на секундомер.
Прошло пятьдесят семь секунд. Подзадержался на этот раз с принятием решения. Обычно справлялся быстрее. Но и обстановка сегодня высшей категории сложности. Теперь смотреть всем в оба. Главная тяжесть учебного уничтожения целей ложится на истребителей. Без авиации разгромить воздушного «противника» невозможно.
— Евгений Николаевич, — Скорняков вполоборота повернулся к Седых, — берите Смольникова и Прилепского, все внимание управлению авиацией. Установите контроль за каждым самолетом, особенно за теми, что будут садиться на других аэродромах. Прошу вас сосредоточить все усилия на решении этой задачи. Все остальное поручите направленцу.
Седых выслушал указания командующего, кивнул обоим офицерам, и они втроем направились вдоль АРМов в угол, который в шутку называли «летным»: там были размещены основные средства управления и контроля за авиацией.
Теперь, думал Скорняков, все зависит от тех, кого он, командующий, учил в свое время. Теперь уже не он, а другие решают успех. Он снял трубку телефона, вызвал командиров частей и, переговорив с каждым, уяснил элементы воздушной обстановки, о которых не знал, а узнав, сделал несколько записей в рабочей тетради и запомнил.
Он не мог видеть воздушных боев, слышать голоса и команды ведущих летчиков, но всем своим существом ощущал нарастающий накал развернувшегося за сотни километров сражения, словно был там, в гуще боевых порядков, и вместе с только что поднятыми перехватчиками мчался в атаку на бомбардировщиков. И снова, в который раз, ему захотелось оказаться в кабине истребителя или хотя бы на выдвинутом вперед пункте управления, слышать грохот работающих на форсаже двигателей, свистящий шум рассекаемого крыльями истребителей воздуха, доносящиеся по радио голоса летчиков.
Он заметно оживился, когда начальник связи включил мощную радиостанцию: из динамиков в зал ворвалась миогоголосица радиопереговоров и команд.
— «Севан»! Я — Триста двадцать пятый. Вас понял!
— Я — «Груша»! Сороковые — вам высота пятьсот! Цель у водного рубежа! Поиск автономно!
— Я — Пять ноль шесть. Остаток восемьсот! Буду садиться на «Туземце».
— Добро! Садитесь с ходу.
— Я — «Днепр». Всем «маленьким» в квадрате сорок один семь четыре покинуть зону. Начинают работать ЗУРы!
— Атакую группой!
— Пять ноль шесть. Я — «Туземец». Сообщи остаток.
— Я — Пять ноль шесть. Остаток восемь.
— «Большой», не крутись! Пленка нужна!
— Я — «Туземец». Переходи на снижение, оборотики убавь.
— Атаку закончил! Ухожу с набором!
«Вовремя подняли резерв перехватчиков. Теперь уж наверняка», — удовлетворенно подумал Скорняков. Из всего половодья слов и цифр незаметно выбрал для себя Пятьсот шестого и слушал только его. Пятьсот шестой шел с малым остатком горючего, запаса топлива для посадки в установленном районе базирования не хватало, поэтому он решил садиться на ближайшем аэродроме. «Проморгал, — мысленно упрекнул Скорняков летчика. — Где же это он сжег горючее? Наверное, долго мчался на форсаже, своевременно не запросил у командного пункта разрешения на выключение форсированного режима. Наверняка кто-то из молодых. Нет еще нужной выдержки, зрелости, потому и сжег горючее раньше времени. Теперь с топливомера глаз не спускает. В силу вступил закон подлости. А в эфире — рабочий гвалт. Забывать стали старый авиационный обычай: в воздухе ЧП — всем, кроме терпящего бедствие, молчать».
Скорняков поднялся, направился в «летный» угол, к полковнику Седых, и тут же услышал по громкоговорящей связи его тревожный голос:
— Внимание на КП! В квадрате сорок шесть — семьдесят четыре самолет терпит бедствие! Работать только на прием!
За Скорняковым в «летный» угол направился и Лисицын. Тут же упрекнул полковника:
— Что я вам говорил, товарищ Седых! Кто был прав? «Посадить на другие аэродромы». «Летчики подготовлены»! Вот вам и подготовлены! Разве можно было поднимать истребители в таких метеоусловиях?! Ночью! Когда в воздухе самолетов больше, чем звезд! Ребячество! — И подумал: «Седых отличиться захотел, наверняка потом скажет: «Авиация действовала в условиях, максимально приближенных к боевым. Риск оправдан».
Седых будто не слышал раздраженного Лисицына и продолжал делать свое дело, вполголоса переговариваясь го со Смольниковым, то с Прилепским; он видел, что рядом стоят Скорняков и Лисицын, но спокойно продолжал помогать терпящему бедствие летчику, управлял самолетами, находящимися в воздухе.
«Может, и прав Лисицын, — подумал Скорняков, заметив, что Седых трудится в поте лица. — Управлять авиацией при такой массе самолетов стало невозможно. И эта проблема требует автоматизации. Разве могут Седых или Прилепский держать в голове все необходимые данные». Он посмотрел на Прилепского: тот сжимал левой рукой микрофон, правой делал записи, не отводя взгляда от экранов и табло. Лицо покрылось испариной, щеки ввалились. Работает на форсаже, у самого предела человеческих возможностей. А тот же Седых… Отвечает за всю авиацию, беспрерывно принимает решения, помогает командирам. Как и у Прилепского, микрофон — у рта, правым плечом прижимает к уху телефонную трубку, левой рукой переключает табло «Сапфира»… А тут еще Пятьсот шестой растерялся. Обстановочка…
— Передайте на капэ, — Скорняков резко повернулся к штурману полковнику Смольникову, — пусть прекратят галдеж! В эфир выходит только Пятьсот шестой и руководитель полетов! И еще дайте команду о готовности «божьей службы».
Сидевший рядом с Прилепским и Смольниковым офицер связи удивленно посмотрел на них и тихо спросил:
— Что это за «божья служба»?
Смольников улыбнулся уголками рта:
— Так летчики называют службу спасения экипажей, терпящих бедствие. Это — специально подготовленные вертолетчики.
Смольников был высокого роста, в тщательно отутюженном кителе, плотно облегавшем его по-юношески узкий торс, и выглядел моложе всех находившихся в зале, но Скорняков обратился именно к нему, потому что Смольников дело свое знал отменно, мог за несколько секунд выйти на связь с любым летчиком или штурманом наведения.
Смольников передал указание командующего, повторил несколько раз позывные КП и летчика, согласно кивнул и положил трубку на аппарат.
Шло время, но тишины в эфире не наступало, и Скорняков то и дело поглядывал на динамики радиостанций, откуда доносились голоса летчиков, штурманов наведения, офицеров командных пунктов. «Если сейчас шум не утихнет, — думал Скорняков, — то растерянность летчика увеличится, и тогда до беды — рукой подать». И он не сдержался.
— Будет в воздухе тишина? Неужели нельзя прекратить этот базар! — кричал он в телефонную трубку. — Топливо на исходе, летчик на соплях тянет, а в воздухе галдеж несусветный! Вы — командир! Так и командуйте, как положено! — Бросил трубку, скрипнул зубами.
Не удержался… Других учил зря голоса не повышать, а сам…
— Седых, а ты чего молчишь? Наведи порядок в воздухе!
Полковник Седых, услышав голос командующего, встал со стула, подошел к радиостанции и взял микрофон:
— Внимание! Я — «Тайга». Всем работать только на прием! Только прием! На передачу работает один Пятьсот шестой! — Голос его, как всегда, был твердым, уверенным и спокойным. Положив микрофон, кивнул Смольникову: — Проследи, пожалуйста.