Страница 35 из 46
Но с Маринкиными что-то… не хотелось видеться. Маринка ездила. А он всё ссылался на дела. Да ей, кстати, и проще бывало уехать: и когда студенткой была и когда в редакции стала работать.
Конечно, и он мог бы вырваться, да не очень тянуло. Они все ужасно дружно жили между собой. Такая семья расчудесная. Папа, мама, детки – все вместе, в одном доме.
"…Вовочка, ноги не промочи! Мариночка, шарфом укутайся!.."
Ты о себе лучше подумай, а они пусть сами о себе подумают! (Это уже о чужих.) Вова! Вот чудилка! Скажи: нету денег. И не давай". (Вова – это их сын, Маринкин младший брат.)
Когда же они Лидку выругали, что она с кем-то шоколадкой поделилась ("Тебе дедушка затем гостинец покупал?!"), Бывший Булка хотя и сдержался, но решил более с ними не видаться – от греха подальше.
А Маринка? Говорят, яблоко от яблони недалеко падает. И всё же в главном он верил ей до капли. Никогда не забывал, как она просила: "Только увези меня отсюда… Не спрашивай, потом поймёшь!" Такого зря не скажешь.
Да, в главном он не сомневался. Правда, "главного" пока не было в их жизни. Везло!.. А теперь вот вышло наружу её домашнее воспитание! Детство золотое…
Вот, Лидка, учись. На собственной матери, а учись. Думаешь, что детство промелькнуло и нету?.. А оно всё в тебе осталось… Потом перевоспитываться тяжело. Так что крепче живи, Лидка, старайся на всю катушку!
Но как ей сказать об этом, какими словами? Серьёзными? Или перевести на шутку?
* * *
Потом он снова стал думать о Маринке. И понемногу -может, оттого, что уже перевалило за полтретьего ночи, а сна не было ни в одном глазу – в нём всё больше стала раззадориваться обида: как ты ни крути, а продала тебя Мариночка! На секунду он мстительно подумал, что надо развестись с ней. Но тут же мысль эту, как птицу влёт, сбила другая: "Развестись!.. А ты выйдешь ли отсюда?"
И так горько стало. И подумал, что не на той он женился, проявил слабость, не до конца дрался с судьбой.
И знал, что ничего уже нельзя изменить.
Вдруг, словно на суде, до него дошла очень простая и беспощадная мысль. Да, я мог бы жениться на Жене, только для этого надо было бы…
Надо было, чтоб Володю убили на шесть лет раньше…
Некоторое время Бывший Булка прислушивался к этой мысли.
Но скоро понял, что она ещё не самое страшное.
Если б Володю убили на шесть лет раньше и, значит, он, Булка, не поехал бы в шестидесятом году в Крым, не встретил бы Маринку… то, стало быть, никогда бы не родилась Лида!
Бывший Булка сел на кровати, покачал головой. Старик пробормотал что-то во сне и тихонько захрапел.
Вот как всё повёрнуто жизнью. Вот как крепко все мы прибиты по своим местам!
Чувствуя босыми ногами неприятный больничный пол (шлёпанцы его слишком уж топали), Бывший Булка подошёл к окну. Как видно, наступила уже настоящая весна. Даже среди ночи мостовые оставались слякотными, а вдоль тротуаров продолжали течь чёрные городские ручьи.
* * *
Сева, Надя… И хорошо, что не звонят. Не нужны… Одна-одинёшенька она шагала по парку. Сюда любил водить её когда-то батянька. Тут они на санках гоняли по аллеям. И с горок, слалом между деревьями… Не пробовали? И не пробуйте. Голову сложить, шею свернуть – запросто! Однако ж они не свернули и не сложили с батянькой, а только закалили характер. Закалили? Ну так и держись!..
Пролетишь мимо всех опасных поворотов, прогрохочешь по всем буеракам, кусты погонятся за тобой и не успеют схватить, и лишь последняя ветка хлестнёт тебя по шапке, по шубе… Привет! А нам не больно ни капельки!.. И вылетаешь на белый простор, на пруд. Кое-где снег посдувало, и несёшься по гладкому каменному льду – кажется, у санок мотор, опять быстрее помчались. И потом: "Прощайте, товарищи!" – в сугроб, головой, со всего маху… Пум! Лежишь и чуешь: уже мчится батянька тебя спасать.
Но сейчас на все эти знаменитые горки, кусты, деревья, на пруд с ненадёжным, похожим на серую промокашку льдом падал, не торопясь, холодный дождь. И снег проседал, проседал, и с чёрных веток капало, и лёд становился всё ненадёжней. В такую погоду надо бы под зонтом гулять, да как-то глупо: зонт и зимнее пальто…
В такую погоду вообще гулять не надо.
Но и дома сидеть в такую погоду тоже плохо. И уроки делать, и по телефону звонить. А телевизор смотреть в такую погоду – просто отрава. Да и кем надо быть, чтобы средь бела дня одной в квартире смотреть телевизор.
Лучше уж гулять, мокнуть в зимнем пальто…
Сапоги ещё не начали хлюпать, но уже готовились к тому. Мех на воротнике сделался прилизанным и пах какой-то псиной, хотя цигейка псиной пахнуть никак не могла.
Ей даже к батяньке сегодня путь закрыт – день неприёмный, кто ж тебя пустит. И к матери тоже путь закрыт… Ещё, правда, есть у неё петрозаводская бабушка. Но ведь они не видались тысячу лет, да и где тот Петрозаводск!
А школа? У неё был миллион человек знакомого народу. Но сейчас почему-то никто из них не годился.
Что ж, одной, значит, лучше? Уж лучше одной!
Да неужели на свете не осталось ни одного человека, который мог бы выручить её сейчас из этого одиночества?
Нужно, чтобы был взрослый. И в то же время чтобы он не слишком развзросливался. Чтобы мог понять человека.
Как бы единым взглядом она охватила всех, кого знала на этом свете. Лица вспыхнули на миг и отступили, погасли. Кроме одного… Добрыми, внимательными и удивлёнными глазами на неё смотрела Надя.
Так беги же скорее, звони!
И знала, что нельзя.
Азовское сверкало, словно драгоценный наконечник, а дальше тянулся тёмный и дымный хвост недомолвок, обид, холодных и кратких разговоров. И наконец последний разговор-крик чертил на всём жирный и окончательный крест.
И оставалось ей только одно: ходить и мокнуть в неуютном ветреном парке.
* * *
Утром после завтрака был парадный обход. Кроме их обычного врача, присутствовал ещё профессор – высокий полный мужчина, седой, с крючковатым носом. Из-под него, как две метлы, торчали усы. За профессором белой почтительной толпой шелестели студенты. Даже самые буйные больные, типа Снегиря, мгновенно умолкали.
В наступившей тишине Павел Григорьевич (их лечащий) кратко докладывал о больном. А потом профессор начинал вещать, изредка разбавляя медицинскую речь понятными словами. Студенты почтительно слушали, но понимали, как казалось Бывшему Булке, тоже далеко не всё. Павел стоял с каменным выражением лица.
Бывший Булка, придя сюда, сразу поверил Павлу: Павел за ним следил, Павел должен был делать операцию. Павел, а не профессор, залётная птица. Именно Павел, который казался Бывшему Булке более надёжным и твёрдым.
А Павел Булкино отношение, видно, знал. Чувствовал. Бывший Булка ходил, у него как бы в любимчиках. Вот и сейчас, задержавшись у Булкиной постели, он тихо сказал:
– Филиппов, в одиннадцать тридцать зайдите ко мне.
Ровно в двадцать девять минут двенадцатого Бывший Булка был у дверей его кабинета. Перевёл дух, подождал ещё немного. Пора. Говоря по правде, он робел перед Павлом.
Павел курил сигарету, что было, конечно, против правил. Дым повисал в комнате некрасивыми обломанными облачками, а потом вдруг вылетал в окно, подхваченный ветром, проносившимся по улице.
– Садись, – сказал Павел строго. – Не нравишься ты мне сегодня. Скучный. А это плохо! С таким настроением…
Бывший Булка пожал плечами.
– Физиономия чёрная – спал сегодня безобразно, – продолжал Павел жёстко. – Смотри сам, Николай! Господь бог будет лечить тебя в другом месте. А здесь люди лечат. Я в частности. И мне надо помогать.