Страница 90 из 148
– Нет. – Старый юнец покачал головой. – Ничего такого я не делал. Меня в полиции оговорили.
– Вон оно что! Чего это полиции взбрело такого хорошего парня оговаривать?
Гладя ему в глаза без тени страха, но с ослиным упрямством, юный перестарок выдал свою версию:
– А полиция всем зла желает, даже хорошим парням.
Дука широко улыбнулся; не удержались от улыбки и Маскаранти, и стенографист, и двое охранников, правда, они улыбались менее лучезарно. Веро Верини, видя эти сияющие лица, словно конферансье, довольный тем, что его острота дошла до публики, тоже расплылся.
– Так, – продолжал Дука, – стало быть, ты хороший парень. Ну тогда, как хороший парень, ответь мне только на один вопрос. Если ответишь, других я тебе задавать не буду. Один-единственный вопрос – и иди себе досыпай. Понял?
– Понял.
– Только не руби сплеча, сперва подумай. Кто принес в класс бутылку анисового ликера?
Тот решительно тряхнул головой.
– Не знаю.
– Не знаешь!
Рука Дуки потянулась за бутылкой и как бы нечаянно, но не без умысла, опрокинула ее, и поскольку бутылка была без пробки, тягучая, едкая жидкость полилась по столу на колени старого юнца, который инстинктивно отодвинулся. Но Дука, перегнувшись через стол, схватил его за локоть.
– Сидеть! – оглушительно рявкнул он.
Маскаранти вытянулся и провел рукой по лицу: даже ему становилось страшно, когда Дука начинал орать.
– Да, да, хорошо! – залепетал Веро Верини, чувствуя, как струи жгучего анисового ликера стекают ему по штанам в ботинки. И больше не шелохнулся.
Наконец Дука поднял пустую бутылку. Амбре, распространившееся в тесном кабинете, трудно было передать словами. У стенографиста с бородкой а-ля Кавур покраснели глаза, Маскаранти высморкался, одного из охранников душил кашель, а юный перестарок стал зеленого цвета. В тот вечер он так насосался этого анисового пойла, что потом его целые сутки приводили в чувство в изоляторе. А теперь этим чудовищным запахом пропитались все брюки и ботинки; глаза у парня начали слезиться, чувствовалось, что его вот-вот вывернет наизнанку.
– Может, окно откроем? – предложил Маскаранти, беря на себя роль миротворца.
– Ну что ты, на улице так промозгло, мальчик может простудиться, – возразил Дука. – Погляди, он ведь, кажется, тоже чахоточный. – Выждав несколько секунд, он обратился к молодому одутловато-зеленому старцу: – Спрашиваю еще раз: кто принес в класс бутылку анисового ликера? В первый раз ты ответил, что не знаешь. Но, может быть, ты что-то подзабыл? Попытайся вспомнить, если тебе это удастся, я тут же отправлю тебя в камеру да еще пачку сигарет подарю. – Он пододвинул к нему пачку с лежащим поверх нее коробком спичек. – Уж напрягись, пожалуйста!
Веро Верини поднес руку ко рту; рожа его перекосилась от сильного рвотного позыва.
– Вспомнил.
– Ну?
– Это он принес бутылку.
– Кто – он?
– Я видел, как он входил с бутылкой... Фьорелло Грасси.
Дука Ламберти, не шелохнувшись, уставился на свои руки.
– Спасибо, можешь идти. Сигареты возьми, – напомнил он, видя, как старый юнец поднялся со стула, всколыхнув повисшую в комнате анисовую ауру. – Дайте ему выспаться и вообще будьте с ним полюбезнее, – наказал он охранникам.
Когда арестованного увели, Маскаранти снова спросил:
– Доктор, можно я немного проветрю?
– Нет, – отрезал Дука. – Этот запах о многом напоминает нашим детишкам. Когда их взяли, они все были пьяны в стельку, думаю, их целый месяц будет мутить при одном воспоминании об анисовом ликере.
Так-то оно так, но мы здесь тоже долго не выдержим, подумал Маскаранти. Он поднялся и со вздохом проговорил:
– Привести Фьорелло Грасси? – Фьорелло Грасси был теперь подозреваемым номер один, ведь двое приятелей показали, что именно он принес бутылку в школу.
– Нет, – покачал головой Дука. – Тащи-ка еще одного хитреца – Этторе Доменичи.
– Слушаюсь, доктор.
3
– Садись, – сказал Дука подростку. – Ближе к столу, не стесняйся. Пол немного мокрый, это бутылка анисового опрокинулась, ты его когда-нибудь пробовал?
– Да, синьор, – ответствовал Этторе Доменичи.
В деле про него говорилось, что ему семнадцать лет, что он сын проститутки, но жил до сих пор не с ней, а с теткой, за исключением двух лет, проведенных в колонии. С первого взгляда Дука распознал в нем одного из тех трусливых подонков, которые заискивают перед следователем, охранниками, надзирателями, пытаясь продемонстрировать свое отменное послушание – впрочем, притворное: на самом деле они только и думают, как бы всех провести. Войдя в круг света, Этторе Доменичи тоже сонно захлопал глазами.
– Расскажи, как ты провел тот вечер.
Он немного опустил лампу, чтобы свет не бил парню в глаза: в полумраке тому будет легче врать. Дука иногда даже нравилось вводить в заблуждение этих несчастных идиотов, считающих себя прирожденными хитрецами.
– Я ничего не делал, синьор, я ни при чем!
– Да я знаю, что ты ничего не делал, но ты расскажи, что видел.
Услышав такой спокойный голос, парень, должно быть, решил, что полицейский просто олух.
– Я и не смотрел даже, мне было страшно, – смиренно отозвался он.
– Ну как же, Этторе, ведь праздник длился почти два часа, – невозмутимо возразил Дука. – Не стоял же ты все два часа, отвернувшись к стенке, только бы ничего не видеть? Ну, не смущайся, расскажи, что видел!
– Ничего не видел, – повторил парень.
– Так. – Дука встал и обошел вокруг стола. Маскаранти сглотнул ком в горле. Вот сейчас Дука придушит этого щенка, а он, Маскаранти, не сможет ему помешать, потому что доктору Дуке Ламберти никто не в силах помешать, но, с другой стороны, если доктор Дука Ламберти хоть пальцем тронет кого-нибудь из этих ребят, то его величество Карруа вышвырнет доктора Ламберти вон из полиции.
Но Дука не тронул парня, только подошел к нему, взял со стола пустую бутылку, вылил себе на ладонь оставшиеся капли и поднес ладонь к его носу.
– Тогда понюхай вот это, потому что в комнате, наверное, запах уже не чувствуется, и скажи, пил ты в тот вечер анисовый ликер или нет.
Он провел ладонью по носу и губам парня; тот закашлялся и с трудом выдавил:
– Я не хотел пить... меня заставили... Они засунули мне бутылку в рот и сказали: пей!
– А кто тебя заставил?
– Не знаю. Все. Их же много было.
Двойная ложь, подумал Дука. Врет, что его заставили пить, но даже будь это и правдой, не мог он не запомнить, кто из приятелей заставлял его. Какие же они все-таки тупицы!
– И ты ничего не видел из того, что твои приятели делали с вашей учительницей?
– Нет... почти ничего, – пробормотал парень, давясь кашлем (анисовый ликер попал ему в дыхательное горло).
– Что значит «почти»? Что-то ты все же видел?
На этот раз естественного кашля у него уже не получилось.
– Да, синьор, я видел, как ее раздели, но мне стало страшно, и больше я не смотрел.
– Обычно в твоем возрасте не отводят глаз от голой женщины.
– Мне стало страшно, они засунули ей платок в рот, чтоб не кричала, и я не хотел на это смотреть.
– Но если ты видел, как ей засунули платок, значит, должен был запомнить, кто это делал.
– Я... – «Мальчик» Этторе Доменичи покраснел, весь покрылся испариной (иногда от страха бросает в жар) и наконец решился: – Да, я видел.
– Кто же?
– Не знаю, я боюсь ошибиться, но, по-моему, это Фьорелло.
– Ты хочешь сказать, Фьорелло Грасси? Вот этот? – Дука достал из папки предварительных допросов протокол допроса Фьорелло Грасси с фотографией.
– Да, синьор, он.
Минуты две Дука Ламберти молчал. Все присутствующие тоже молчали, хотя они и до этого не проронили ни звука. А он изо всех сил старался не поднимать глаз на парня, иначе ему бы не удалось погасить клокочущую внутри ярость.
– И кто принес в класс бутылку анисового ликера, ты, разумеется, не знаешь? – спросил он наконец.