Страница 83 из 148
– Никак, я их не вынимала из кармана.
– А если б вас задержали, что бы вы сказали?
– Правду, я же ехала сюда сдаваться, какая разница, кто меня арестует, главное – чтобы правда вышла наружу.
По каменному лицу Дуки нельзя было понять, что его душит нервный смех: какая прелесть, вот порадуется Международная ассоциация по борьбе с наркотиками, узнав, что человек дважды пересек Атлантику, имея в кармане полкило мескалины-6 (лучший способ провезти наркотики – не прятать их, а просто положить в карман пальто и повесить пальто на руку).
А потом стал еще пуще смеяться, по-прежнему оставаясь внешне бесстрастным: подумать только, что приключилось вокруг этой мескалины! Богиня возмездия, прибывшая из Финикса, штат Аризона, убила пресловутую пару и вернулась на родину с мескалиной, даже не вспомнив про нее, а за эти два пакета Клаудио Вальтрага сперва убил Сильвано, решив, что тот их присвоил, затем – Ульрико Брамбиллу, будучи уверен, что пакеты у него, наконец сам попался и потащил за собой в каталажку много важных птиц. Да, сам дьявол, встреться он с Сюзанной Паани, схлопотал бы, как выражаются боксеры, чистый нокаут.
– У меня все. – Теперь Дука отошел к окну: по улице прогромыхал первый трамвай.
Карруа повернулся к Маскаранти.
– Проводи синьорину.
– До свидания. – Сюзанна Паани улыбнулась Карруа. – До свидания, – сказала она Дуке, слегка повысив голос.
– До свидания, – сухо отозвался Дука и немного наклонил голову: до свидания, богиня, спустившаяся с небес, чтобы покаяться и получить – так как будто говорится? – заслуженное наказание.
– Ей и все пятнадцать могут дать, – заметил Карруа, когда она вышла вместе с Маскаранти.
Дука снова посмотрел в окно на проезжавший грузовик.
– Ведь на суде, – продолжал Карруа, – она будет настаивать, что убила преднамеренно, и никакой адвокат не убедит ее солгать, умолчать о чем-то, нет, она все выложит, потому что она дура, круглая дура.
– Прошу тебя, – сказал он тихо, – пожалуйста, не называй ее дурой.
– Почему это? – взъерепенился Карруа. – Сидела дома, за пять тысяч километров отсюда, никто ничего о ней не ведал, к этому сброду никакого отношения не имела, убила двоих мерзавцев, которых сам Бог велел прикончить, так зачем же возвращаться, чтобы получить срок от десяти до пятнадцати? А выйдет конченым человеком, и будет ей уже за сорок. Как же не дура? Дура и есть.
– Нет, прошу тебя, не говори так. – Дука наклонился и стал ему втолковывать, тихо, терпеливо, как ребенку: – Разве не отрадно сознавать, что есть еще на свете такие, как она? Ты бы хотел, чтобы все были, как Сомпани, как Клаудио Вальтрага?
– Отрадно, отрадно, но она же лучшие свои годы проведет за решеткой, и за что?.. Ну не тупость ли?
– Да, она проведет за решеткой свои годы. Но именно за это мы должны ее уважать. Кого ты больше уважаешь – ее, Сюзанну Паани, или «черную вдову» из Меленьяно, которая душила своих новорожденных детей?
Карруа немного помолчал, потом произнес:
– Ее, Сюзанну Паани, только отстань от меня.
– Извини. – Дука устало откинулся на спинку кресла.
– А это что, скажи, пожалуйста? – раздраженно буркнул Карруа, бросая взгляд на входящего Маскаранти. – Зачем ты мне прислал отречение Галилея? Ты ведь знаешь, у меня нет чувства юмора, будь добр, объясни, что это значит.
Дука скосил на него глаза.
– Это значит, что мне надо пятьдесят тысяч в счет моего жалованья. – Пятьдесят тысяч в счет жалованья охотников на карманников и проституток: в одиннадцать возвращаются из Инвериго сестра, племянница и Ливия, ему надо повести их завтракать и что-нибудь им купить в подарок.
– Но тебя же еще не зачислили в штат, – пробормотал Карруа, потом поднялся, открыл небольшой стенной сейф и порылся в нем. – Вот, подпиши. – И протянул ему бланк.
Дука взял деньги; надо успеть купить себе рубашку, а то Лоренца очень расстроится, когда увидит эти обтрепанные обшлага.
Карруа взглянул на него почти с ненавистью.
– Ну вот, теперь ты наш коллега.
Дука засунул деньги в карман.
– Спасибо, можно, Маскаранти меня отвезет?
– Разумеется, синьор. – Карруа с шутовской ухмылкой взглянул на Маскаранти: – Будь любезен, отвези домой нашего нового коллегу.
Маскаранти поднялся и пошел за ним к выходу. Уже в дверях Дука обернулся:
– Ты ничем не можешь ей помочь? Ну сделай что-нибудь, – как-то застенчиво попросил он.
– Что? – рявкнул Карруа.
– Ну хотя бы помести ее в отдельную камеру – не с проститутками...
– А где я ее возьму, отдельную? Клиентура увеличивается, скоро во дворе их будем помещать.
– Тогда, может, ты поговоришь со следователем, объяснишь ему все, – настаивал Дука. – И насчет адвоката... Ведь если ты сам ему позвонишь, то он даст лучшего адвоката, и бесплатно...
Карруа встал из-за стола и буквально заревел, как лев на арене:
– Дука, я – правая рука закона и правосудия! У меня никого, кроме тебя, на свете нет, а смог я хоть чем-нибудь тебе помочь? Разве ты не отсидел три года, хотя всегда мне был вместо сына? Так вот, мне нечего ей предложить, абсолютно нечего, – с горькой усмешкой заключил он.
Карруа прав: им нечего ей предложить. Кроме уважения. Он вышел.
Юные садисты
Часть первая
Девица Матильда Крешензаги, дочь Микеле Крешензаги и Ады Пирелли, преподавала в вечерней школе Андреа и Марии Фустаньи, в смешанном классе. Большинство ее учеников (парни от 13 до 20 лет) уже побывало в исправительной колонии, ибо происходило из семей алкоголиков и проституток, а некоторые страдали наследственными недугами, такими, как чахотка и сифилис. К ним бы приставить какого-нибудь отставного сержанта иностранного легиона, а не ее, хрупкую, благовоспитанную уроженку типичной семьи мелких североитальянских буржуа.
1
– Она умерла пять минут назад, – сказала сиделка.
Дука Ламберти, обернувшись, поглядел на грубо слепленное лицо Маскаранти, на котором бушевали пещерные страсти, и ничего не сказал.
– Все равно пойдете? – осведомилась сиделка. (Она знала, что полицейские явились допросить учительницу, но допрашивать мертвых – дело затруднительное.)
– Да, – ответил Дука.
Простыню приподняли. Труп, одетый в старомодное платье кукольно-желтого цвета, уже начал коченеть; на лице застыла страдальческая гримаса, и это впечатление усиливали гематома под правым глазом и странная, почти клоунская плешь. Грудная клетка раздулась от наложенного в спешке гипса: вряд ли у хирурга было время считать переломанные ребра.
Прибыл коротышка с гробом на колесах, а иначе говоря, с каталкой, отличавшейся от больничной лишь тем, что вместо простыни она была застлана серым брезентом. Покойной здесь делать больше нечего; ее сейчас переправят вниз, в холодильную камеру, где она будет лежать, пока не поступит разрешение на вскрытие.
Полицейский, дежуривший в больнице, смущенно козырнул Дуке и произнес юным срывающимся голосом:
– Она умерла. – Заложив руки за спину, он вытер вспотевшие ладони (да, парень явно не ту профессию выбрал!). – В последний раз позвала директора и умерла.
Дука подошел, чтобы поближе рассмотреть зверские увечья, нанесенные этому несчастному созданию двадцати двух лет, Матильде Крешензаги, дочери Микеле Крешензаги и Ады Пирелли, проживавшей в Милане, на проспекте Италии, дом номер 6, и преподававшей разные предметы, а также основы воспитания, насколько это возможно в вечерней школе Андреа и Марии Фустаньи, что возле Порта-Венеция. Он увидел раздробленный левый мизинец, подтянутый пластырем, а то бы совсем отвалился; да и все остальные органы были так искорежены и разбиты, что хирургу пришлось немало потрудиться, о чем свидетельствовал, к примеру, здоровенный ком ваты в паху, под кукольно-желтыми панталончиками, которые мать привезла, как только ее уведомили о случившемся, а также многочисленные повязки и шины, наложенные на изуродованное, словно оно побывало под колесами поезда, тело.