Страница 68 из 148
Она плюнула на пачку банкнотов и скривилась от боли: с разбитой скулой не очень-то поплюешься.
– Ладно, – сказал Дука и пошел отворять дверь Маскаранти. Через секунду он вернулся с бутылкой и пакетиком кофе. Взял чистый стакан, налил самбуки и бросил туда несколько зерен. А себе снова нацедил воды из-под крана. – Ладно, обойдусь и без вашей помощи. Ведь ваш дружок, не дождавшись вас, спросит: «Где же моя крошка? Где же мой белый „опель“?» И придет ко мне за чемоданом, за «опелем» и за вами. А мне остается только запастись терпением: чемодан – вон он, в передней, «опель» будет стоять у подъезда, там вашего дружка и схватят, а вы... вы отправляйтесь на улицу Фатебенефрателли – каждый волен выбирать, где поселиться. – Он чувствовал, что выдержка ему изменяет, и, не будь его предки победителями рыцарских турниров, он давно бы заставил ее заговорить.
– Не такой он дурак, чтоб сюда явиться, – презрительно бросила она.
– Куда он денется! Как же ему не тревожиться за свою черноглазую крошку – и не то чтобы он уж так был к ней привязан, а просто подумает, не загребли ли ее в полицию, и места себе не найдет: ведь понимает, что там она расколется, что это только вопрос времени – ну, неделя, ну, две, ну, три, – но в конце концов она его заложит, вот потому-то он непременно придет, чтобы выяснить, что с ней стряслось. Он, конечно, хитер, но мы все равно его возьмем.
Как ни тупа она была, эта логика тем не менее на нее подействовала.
– А если я все скажу, ты меня отпустишь? И денег дашь? – Она положила в рот кофейное зернышко, с трудом его разжевала и обильно спрыснула самбукой.
– Верить или нет – ваше дело, – сказал он, понизив голос. В дверь позвонили. Пришел Маскаранти с двумя полицейскими в форме.
– Они свивальник принесли, – сообщил он.
Полицейские держали в руках что-то белесое и впрямь похожее на старинный свивальник, только в несколько раз больше. Их предупредили, что они едут брать опасную преступницу, а если спеленать ее вот таким свивальником, то она будет уже не опасна, даже плеваться не сможет, потому что ей оставят открытым один нос.
Львица сидела и курила, когда Дука вновь вошел в кухню в сопровождении Маскаранти и двух полицейских агентов; грибовидное облако дыма, окутывая ее лицо, поднималось к потолку и смешивалось с золотистым солнечным лучом. Она по очереди смерила взглядом всех четверых, потом взяла ею же оплеванную пачку купюр, опустила ее в сумочку.
– Скажи, чтоб эти суки рваные убрались отсюда.
Дука порывисто вскочил и бросился наперерез Маскаранти.
– Пусть я потеряю место, – выкрикнул тот, – но я наведу этой шлюхе симметрию на роже!
– Будьте любезны... – Дука взглядом осадил троих разъяренных полицейских, – вы, двое, возвращайтесь домой, а вы, Маскаранти, посторожите «опель» у подъезда.
Героически обуздав себя (дисциплина превыше всего), Маскаранти кивнул, и они, втроем неся свивальник, вышли из кухни, причем по походке было видно, что гнев в них так и клокочет – шутка ли, за несколько вшивых тысяч лир в месяц терпеть оскорбления от какой-то подзаборной твари!
Львица подождала, пока захлопнется входная дверь.
– Если я все скажу, вы меня правда отпустите? – Она налила себе еще самбуки и сунула в рот несколько кофейных зерен.
– Правда.
– Ладно, задавайте свои вопросы, – прошепелявила она.
Эти всех подставят – мать на смертном одре и дочь на сносях, мужа и жену, друга и любовницу, сестру и брата; они кого угодно убьют за тысячу лир, кого угодно предадут за безделицу, и даже кулаками работать необязательно – достаточно просто покопаться в грязной душонке, и вся их трусость, подлость, низость выплывут наружу.
Дука поднялся, убрал в буфет стаканы, бутылку самбуки, кофе.
– А никаких вопросов не будет. Вы просто проводите меня к вашему дружку. – Он мягко взял ее за локоть, и она покорно встала. – Ведь он знает больше вас, а его друзья – еще побольше. Где он?
Почти пол-литра спиртного с утра (на часах всего половина одиннадцатого) ничуть на нее не подействовали, даже язык не заплетался: видно, девица привычная, как говорится, бронированная.
– Он в Ка'Тарино, в лавке Ульрико, – сказала она.
8
Он действительно заперся в лавке Ульрико. Ка'Тарино – это район Романо-Банко, а Романо-Банко входит в Бучинаско, являющуюся частью Корсико, и все это практически Милан. Издревле Ка'Тарино была деревушкой из четырех с половиной дворов в долине между Понтироло и Ассаго, но после войны сельский воздух повыветрился и отсюда; кругом по-прежнему простирались плохо возделанные поля; их хозяева только и думали, как бы продать эти участки под застройку; отсюда не так давно проложили асфальтовую дорогу до Романо-Банко, а по углам центральной площади открылись магазины: винный (бывшая остерия; теперь там даже есть музыкальные автоматы), аптека, колбасный и булочная – что-то вроде супермаркета, – а еще мясная лавка Ульрико Брамбиллы.
В ней сейчас и находился очень высокий и здоровый человек с очень красивым и мужественным лицом; он наверняка занял бы первое место на конкурсе красоты среди бизонов; на щеках, там, где прошлась бритва, осталась темно-лиловая поверхность, как будто маску надели на щеки и подбородок.
Он сидел на мраморном прилавке возле кассы. На нем были серые с отворотами брюки, ботинки, наверно, пятидесятого размера, рыжеватые и узорчатые, по типу английских, а может, в самом деле английские, и голубая, в самый раз для весны, куртка из добротного материала, тоже, должно быть, английского; единственным диссонансом выглядела сорочка из тончайшего шелка, ядовито-желтая и чересчур кричащая на фоне голубой куртки.
Бизон курил длинную сигарету, но в его лапище она казалась лилипутской. Наверно, он много курил, потому что весь пол был засыпан окурками, и он их не просто бросал, а будто выстреливал; особенно много окурков было на прилавке, где беспорядочно валялись металлический и деревянный тесаки, ножи всех размеров, снятый с потолка крюк, на котором вывешивают туши, и еще маленький острый топорик специально для самых толстых костей. Много окурков попало и на разделочный стол (на нем мясники разрубают для продажи огромные четверти говядины), и на деревянную доску для отбивания мяса рядом с тисками, электрической пилой и мясорубкой.
Было чудесное майское утро, половина одиннадцатого, но в лавке горел свет, потому что все двери были наглухо закрыты и жалюзи на всех окнах опущены. В мясных лавках освещение всегда очень сильное: товар должен сверкать и гореть – вот и здесь были зажжены шесть светильников, заливавших помещение слепящим светом, какой бывает только в операционной.
Великан посмотрел на свои золотые часы в размер будильника, но совсем плоские, – они показывали 10.37; затем руку с часами он запустил в волосы, в черный шлем высотой, по меньшей мере, сантиметра четыре. (Этот шлем из волос был лучшим его украшением.) Великан, казалось, пребывал в задумчивости, и хотя понятие «мысль» плохо применимо к этим маленьким глазкам, зажатым меж тяжело нависшими бровями и мощно выступающими скулами, но все же что-то такое в его сознании происходило, поскольку, посмотрев на часы, он вдруг встал из-за кассы (сигарета почти совсем исчезла в гигантских пальцах) и пошел глянуть через стекло в холодильную камеру.
Сперва он посмотрел на обычную замороженную четверть говядины – единственный кусок мяса, оставшийся в лавке с тех пор, как Ульрико Брамбилла в знак траура (а может, чего-то иного?) закрыл ее и распустил продавцов; потом перевел взгляд на голые ноги Ульрико Брамбиллы и все его голое тело, распростертое на полу, вплоть до головы или до того, что некогда было головой, а сейчас могло ею считаться потому лишь, что находилась на шее, однако было так обезображено кулаками бизона, что даже по геометрическим контурам никак не походило на голову; кровоточащие уши были почти вдавлены в виски, нос представлял собой огромную опухоль, а рот напоминал клоунский, нарисованный от уха до уха. Рука Ульрико Брамбиллы лежала на полу в неестественном, перевернутом положении: бизон сломал ее еще час назад с помощью простого надавливания (в сущности, чтобы сломать руку, большой силы не требуется, даже такую крепкую руку, как у Брамбиллы, надо только знать, где надавить, а бизон знал).