Страница 108 из 148
– Яйцо сверху разбей, – напомнил Дука Лоренце, крутившейся у плиты.
– Без тебя знаю, – отозвалась Лоренца.
Через минуту перед Каролино появилась толстая отбивная, прикрытая шипящей яичницей. Он недоверчиво взглянул на полицейского.
– Запивай вином, – посоветовал Дука, наполнив его бокал.
Мясо да еще и яичница! Парень, наверное, отроду не видал столько мяса. Вон какой он тощий, и если пока не подхватил чахотку, то с кормежкой сиротских приютов и колоний она от него не убежит. Каролино не знал, с какой стороны подступиться к этой благодати, но инстинкт помог ему: сперва он отрезал куски мяса ножом, затем, взяв руками косточку, дочиста обглодал ее и, наконец, помогая себе куском хлеба и вилкой, уплел яичницу.
Дука подлил ему еще вина.
Парень залпом опустошил бокал, и Дука снова его наполнил.
– Сразу не пей, понемножку.
Каролино порозовел. Забавно, до чего же легко эти мальчишки краснеют. По радио начали передавать легкую музыку, Дука барабанил в такт пальцами по столу. Лоренца и Ливия тихонько переговаривались. В тесной кухне было тепло и витали вкусные запахи. Лицо Каролино блестело от пота, он то и дело прихлебывал из стакана, но глаз не поднимал.
– Сигарету? – спросила Ливия и через стол протянула ему пачку.
Каролино посмотрел на шрамы, избороздившие ее лицо, и подумал: откуда они? Впрочем, девушка все равно красивая, даже с этими шрамами. Он увидел перед собой зажженную спичку, которую поднес ему Дука, прикурил и медленно, с наслаждением затянулся. Спустя какое-то время Дука предложил ему вторую сигарету; ее он тоже выкурил, уже не пряча глаза, а осматриваясь вокруг, но не задерживая взгляда ни на ком из присутствующих; время от времени губы его растягивались в подобии улыбки; три стакана вина помогли снять напряжение. Докуривая третью сигарету, он почувствовал, что глаза у него слипаются.
– Спать хочешь? – спросил Дука.
Каролино затушил сигарету в пепельнице; непонятно отчего, полицейский расплывался перед ним, словно в тумане, и голос девушки, той, со шрамами на лице, донесся откуда-то издалека:
– Конечно, хочет.
Другой женский голос сказал ему прямо в ухо:
– Что с тобой?
Он почувствовал на плече руку полицейского.
– Он просто немного устал. Пошли, Каролино.
Рука поддерживала его под локоть – не грубо, а по-доброму, по-отечески. Каролино поднялся, послушно дал себя провести сквозь туман, наполнивший помещение; он не понимал, куда его ведут, не понимал, почему так хочется спать. Может, он напился? До сознания с трудом дошел голос полицейского:
– Вот сюда ложись, на кровать.
Он кивнул, не видя кровати, но полицейский помог ему сесть, а потом вытянуться на постели; те же добрые руки укрыли его одеялом, а голос произнес:
– Спи, тебе надо выспаться.
Подушка была мягкая, матрас тоже, гладкие простыни не царапали кожу, как в колонии. Каролино не знал, то ли полицейский погасил свет, то ли сам он погрузился в блаженную темноту сна.
5
Он впервые в жизни проснулся, оттого что выспался. Сквозь занавески на окнах просачивались полосы света, и по этим полосам он понял, что туман на улице так и не рассеялся. Потом вдруг осознал, что он не в Беккарии, и вспомнил все, с того момента, как полицейский увез его из колонии, до того, как его внезапно одолел сон. Он рывком сел на постели и осмотрелся. Комната была маленькая, скромно обставленная: шкаф, кровать, два стула светлого дерева и тумбочка – вот и вся мебель, – но ему она показалась просто шикарной. На тумбочке стояли желтая настольная лампа и маленький будильник, показывавший без двадцати двенадцать; он никогда еще столько не спал.
Каролино потянулся, зевнул, но мысли уже прояснились, причем одна, должно быть, пришедшая во сне, преобладала над всеми: полицейский хочет его купить за сигареты, еду и ласковое обращение. Просто так никто ничего не делает. Ежу ясно, чего он добивается в обмен: чтоб Каролино раскололся. Вот это влип так влип.
Он спрыгнул с кровати, босиком подбежал к окну, открыл створки и жалюзи, но тут же вновь их захлопнул – от холода; к тому же за окном почти ничего не увидел из-за тумана. Понял только, что окно выходит во двор.
– Доброе утро, Каролино!
Он вздрогнул, обернулся и увидел полицейского с большим пакетом и коробкой; тот бросил их на кровать.
– Доброе утро, синьор.
– Не называй меня синьором, мы же не в колонии.
– Да, синьор. – Он сам улыбнулся своей оплошности.
Полицейский снова повел его в ванную.
– Мойся как следует, мыла не жалей.
Дука прошел на кухню к Лоренце и Ливии. Услышав, как хлопнула дверь ванной, он вернулся вместе с парнем в комнату, где тот спал, и распечатал большой пакет. Там была вся одежда, вплоть до шерстяных носков, рубашки и галстука. Затем открыл коробку с ботинками.
Каролино не отрываясь смотрел на светло-серый костюм, понимая, что это для него, и все же не веря. Потом перевел взгляд на полицейского.
– Примерь, – сказал Дука, – не знаю, подойдет ли, мы выбирали на глаз.
Выбирала, собственно, Ливия; он послал ее в универмаг купить все, что нужно для парня (может, когда-нибудь квестура возместит ему эти расходы, но скорее всего, нет), потому как у Ливии и глазомер, и вкус.
Он немного помог парню одеться, ведь тот в жизни не носил таких вещей: затянул как следует ремень, завязал красивый узел на галстуке, и под его руками Каролино преображался, будто заново вылепленный из пластилина. Если б не длинные патлы, мотавшиеся из стороны в сторону, он выглядел бы как респектабельный молодой человек. Да, глазомер у Ливии есть: она хоть и не снимала с парня мерок, но все пришлось ему впору, кроме, пожалуй, рукавов, так как руки у него были чересчур длинные.
– По-моему, нормально, – одобрил Дука. – Надо бы только постричься, побриться, а то вон как зарос, да еще хорошее пальто – и ты в полном порядке.
Когда, посетив парикмахерскую и примерив только что купленное светло-серое теплое пальто, Каролино погляделся в зеркало, то не узнал своего отражения. Даже руки, обработанные хорошенькой маникюршей, были словно чужие. Он посмотрел на полицейского, на его девушку и опустил глаза.
В тот день полицейский повел его в кино. На следующий – повез в пригородный ресторан на берегу небольшого озера, которое едва виднелось в тумане. И везде с ними ездила та девушка, то ли невеста полицейского, то ли его помощница – он так толком и не понял. Оба были с ним очень любезны, не мучили расспросами, ни на что не скупились: ни на еду, ни на сигареты, – и совсем за ним не следили, впрочем, может, ему только так казалось, может, они умели это делать незаметно. Желание сбежать донимало его хуже, чем паразиты в Беккарии, но он был неглупый парень и потому выжидал. Быть того не может, чтобы полицейский забрал его из колонии просто так и теперь задаром кормит, одевает и развлекает. Что-то в этом полицейском ему нравилось, хотя он терпеть не мог полицейских и их прихвостней. Это «что-то» заключалось в том, что он обращался с ним не как с уголовником. В ту ночь на допросе он был суров, но даже ни одной оплеухи не отвесил. А сейчас рядом с ним Каролино чувствовал себя нормальным человеком, одним из тех, кто никогда не имел дела с полицией. Возможностей сбежать у него было хоть отбавляй – и утром, и вечером, и даже ночью: достаточно открыть окно, квартира на втором этаже, а ему случалось прыгать и с третьего.
На пятый день девушка вышла из машины за покупками, и полицейский начал задавать ему вопросы. В машине было тепло, а снаружи, за окнами, проплывали в тумане посиневшие лица прохожих.
– Ты был когда-нибудь в Швейцарии?
– Нет.
– А кто-нибудь из твоих друзей?
– Не знаю.
– А не знаешь, кто из вас в тот вечер, когда вы убили учительницу, потерял швейцарскую монету в полфранка?
– Нет, не знаю.
Дука начал допрашивать его так внезапно, видимо надеясь захватить врасплох. Да, видимо, так оно и было, но таких парней нельзя захватить врасплох, и ответы Каролино это доказали. Духа не потерял терпения, потому что потерял его уже давно.* Он уже столько раз его терял, что больше не мог себе этого позволить.