Страница 4 из 19
Она умолкла на минуту, и этим тотчас же воспользовался Георгий Борисович.
— Натальюшка, я часто думаю: уж не во мне ли все дело? — настойчиво заговорил он.
— О боже мой, ну при чем здесь ты? — с досадой ответила Наталья Витальевна. — Ты что, господь Саваоф? Первопричина всех вещей и событий?
— Но ты дослушай! — умоляюще воскликнул «дядя Жора» и, расплескав чай, отодвинул свой подстаканник в сторону. — Я просто сопоставляю факты: до моего появления в вашей жизни…
«Дядя Жора» нимало не смущался присутствием Игоря, и Игорь, не впервые оказавшийся свидетелем подобных разговоров, сидел и размышлял над тем, что хорошие люди, к сожалению, слишком мало заботятся о том, как их слова и поступки, воспринимают присутствующие. Возможно, именно эта особенность и делает хороших людей хорошими, искренними, непосредственными, а если бы они все время оглядывались на присутствующих, то были бы, наверное, не настолько уж хороши.
— Оставь, пожалуйста, свои фантазии, — сердито сказала наконец Наталья Витальевна. — Девочка просто потерялась в Москве. Надо было дать ей спокойно окончить школу.
— Натальюшка, я…
— Нам надо было задержаться в Брянске. Но, Игорек, пойми, — Наталья Витальевна как будто сейчас только вспомнила об Игоре, — с ее языком, с ее способностями… В Брянске, конечно, четыре вуза, но в Москве… Из этого мы исходили. — Она вопросительно и требовательно посмотрела на Игоря, Игорь кивнул, и вновь заговорил «дядя Жора»:
— Я вот о чем думаю, Игорек. Ты понимаешь, в твоих руках судьба человека, и человека незаурядного, смею тебя заверить. Сделай все, что можно, пусть наша Сонюшка преодолеет с твоей помощью этот роковой барьер, и можешь быть уверен: тебе еще доведется ею гордиться.
Эти заклинания повторялись чуть ли не каждый вечер, Игорь к ним привык и слушал их, не поддакивая и не перебивая.
— Мы постараемся, — проговорил он наконец. И в эту минуту бесшумно открылась дверь маленькой комнаты и вышла Соня. Соня была копия матери, такая же большеротая, круглолицая, с такими же сонно прижмуренными глазами. Только волосы у нее не были забраны в пучок, а распущены по плечам, темно-рыжие, сумрачно-солнечные, тяжелые. Она была в пестром домашнем платьице, которое Игорь любил.
— Я чувствую, обо мне разговор, — сказала Соня ровным голосом.
— О тебе, доченька, о тебе, — поспешно заговорил «дядя Жора». — О тебе печемся.
— Поменьше бы вы пеклись, — отрезала Соня. — Игорь, пойдем. Сколько я могу тебя ждать?
— Софья! — укоризненно сказала Наталья Витальевна. — Ну, что такое, Софья! Ты безобразно себя ведешь! Что Игорь подумает?
— Он подумает то, что надо, — ответила Соня.
Она взяла Игоря за руку и потащила в свою комнату.
3
Имя «Соня» совершенно не шло ей и казалось отголоском какой-то «предыдущей» жизни. У нее был большой рот: при первой встрече это Игоря поразило. Во дворе до ее приезда из Брянска таких большеротых не было, а если бы и были, то их дразнили бы «лягушками», «квакшами». Но Соню никто не дразнил, да и сама она держалась так, как будто была первой красавицей мира. Что еще? Глаза светлые и бездумные, пальцы цепкие, как у лемура, и рыжие волосы до самых плеч. Нет, не рыжие, это сложнее: утром золотистые, вечером темно-каштановые, и с зеленой искрой — при свете электрических ламп. Эти волосы мерцали, как мерцает листва осины в серый ветреный день. Ветер налетит, вздрогнет темное деревце — и словно молнией окатит его сверху донизу, и на секунду оно станет светлым, почти серебряным. Вся трава, на которой осинка стоит, то светлеет, то гаснет, и упавшие листья бегут по траве, как блуждающие огни. Рядом с ней даже в яркий и желтый день он стоял словно в темной комнате, за окном которой, замирая, плещется дождь.
Если бы Игорь мог отдать себе отчет в этих своих ощущениях, все его сомнения насчет «чувства прекрасного» развеялись бы, как дым. Но прекрасное он понимал слишком прямолинейно и тяжеловесно. Игорь не знал, что это он, своим видением делает Соню красавицей. Без него и не для него это была просто невзрачная девчонка, но каким образом Игорь мог об этом узнать? Соня была на год старше, и до прошлого лета эта разница казалась очень существенной. Как ни нравилась Соня Игорю, все равно она была «большой девчонкой», девятиклассницей, у нее имелся долговязый кавалер из десятого, который провожал ее до подъезда и при этом заметно трусил. Друг Женька, кое о чем догадывавшийся, как-то раз обстрелял эту пару снежками. Сонин провожатый втянул голову в плечи и усиленно делал вид, что ничего не замечает, а Соня остановилась, обернулась и, не моргнув под градом плотных снежков (один чуть не попал ей в лицо, она отбила его варежкой), строго и сердито сказала: «Ну, что такое, честное слово?» Тогда она еще не была «прекрасной второгодницей», но дело к этому шло, и мама иногда говорила Игорю: «Смотри, учись, не будь, как эта лоботряска с пятого этажа». Это были чисто формальные предупреждения, Игорь в них не нуждался.
Каждое утро он выходил из своей квартиры раньше, чем надо, и, спускаясь по лестнице, медлил, дожидался, когда этажом ниже послышатся ее шаги. Услыхав ее голос: «Ну, я пошла, мама», — Игорь сломя голову бросался вниз и оказывался на площадке одновременно с ней. Зимой она носила голубое пальто с серым каракулевым воротником и мальчишечью серую шапку. Игорь летел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, перила дымились у него под рукой. Соня отступала на шаг (она тоже медлила, дожидаясь), улыбалась и говорила: «Доброе утро, мальчик». Разумеется, она и тогда знала, как его зовут, но считала необходимым таким образом подчеркивать разницу в возрасте.
Все началось в конце прошлого лета. В тот год Шутиновы вернулись с дачи раньше обычного, измученные и раздраженные. Хозяйка, у которой они несколько лет подряд снимали половину избы, прослышав о том, что Костя уехал за границу, вдруг подняла цены на все услуги чуть ли не вдвое: «Вы что же, экономить сюда приезжаете?» И, разругавшись с нею в пух и в прах, Шутиновы вернулись в Москву. Стояла обидная жара, повсюду в городе пахло краской и горячим асфальтом, над мостовыми висела синяя бензиновая гарь. Мама, вздыхая, принялась за уборку, а Игорь имел неосторожность сказать: «Нашли себе имение, это не вотчина, садовый участок надо было брать». И мама (она как раз протирала линолеум в прихожей) — мама наотмашь, сама не понимая, что делает, хлестнула Игоря мокрой тряпкой по лицу. Игорь остолбенел. Отец, увидев его лицо, буркнул: «Ну, это не метод» (как будто существует какая-то методика подобных конфликтов), — и по своему обыкновению ретировался на лоджию покурить, Игорь вопросительно посмотрел на маму — она стояла растерянная, опустив руки. Потом неловко усмехнулась и проговорила: «Ну что, попало тебе от мамы?» Игорь молча пошел в ванную, умылся. Мама вытирала пол, искоса поглядывая на него, отец курил на лоджии и, казалось, восхищался открывшимися перед ним далями. И, аккуратно прикрыв за собою дверь, Игорь шагнул на лестницу.
Спускался он медленно, обдумывая на ходу, как будет возвращаться домой. Было обидно, конечно, но не настолько, чтобы вставать в позу и требовать каких-то извинений. Сказать по правде, Игорь даже досадовал на себя за то, что так глупо выступил со своими сентенциями. Дверь Сониной квартиры была распахнута настежь — привычка, завезенная, наверное, в Москву из Брянска. Игорь всегда с трудом удерживался от искушения заглянуть внутрь. Ему казалось, что и воздух в этой квартире другой, не такой, как у него дома: прохладный и синий.
На пороге, одетая по-домашнему, в простеньком платье, стояла Соня.
— Здравствуй, — сказала она и отступила на шаг, как будто приглашала войти.
— Здравствуй, — буркнул Игорь. Сердце его заколотилось с такой силой, что где-то на площадке ниже задребезжало оконное стекло.
— Что это ты такой странный? — спросила Соня, бесцеремонно его разглядывая.
Игорь пожал плечами. Позднее ему не раз приходилось убеждаться, что Соня на редкость наблюдательна.