Страница 38 из 76
Нет. Так нельзя чуметь, какую бы гадость тебе ни преподнесли близкие. Гадость — она не всегда от злого сердца, она другой раз просто от глупости.
— Здравствуй, Митя, — говорю я, пытаясь выдавить из себя улыбку. — Как поживает Вика? Как растет дочка?
— Дочке уже четыре года. А Вика растолстела. Во, — Митя разводит руки.
— Хорошо, — говорю я. — Вика подлаживается под мужа. У нее всегда был хороший, покладистый характер.
— Верно. У нее хороший характер.
— Ты счастливый парень, Митя.
— Похоже, что так... — он распахивает дверку, выходит из машины. Пухленький, точно колобок. На голове роскошная шапка из ондатры. Редкость. Плечи облегает куртка-дубленка. Пижон Митя.
— А как твоя жизнь? Ты бежала так, словно за тобой гналась судьба.
— Это точно, Митя. Это ты угадал.
— Почему одна? Почему глаза неспокойные?
— Ой, Митя, Митя...
Он смотрит на меня сочувственно. Возможно, вот так адвокат Дмитрий Котиков смотрит на подзащитных.
— Что Митя? Что?
— Спасибо тебе... Все уже прошло. Я больше не побегу. И меня не собьет машина. И я не буду на асфальте под колесами, как старый ноздреватый снег.
— Наташка, у меня есть солидное, научно обоснованное предложение.
— Я устала, Митя, от научно обоснованных предложений, от философствования, от... Нет, мне б что-нибудь попроще...
— Тогда садись в машину. И... К нам на дачу. Ты будешь новогодним сюрпризом номер один.
— На дачу? — переспросила я без всякой надобности, потому что поняла слова Мити: мне не грозит одиночество в новогоднюю ночь. — Сюрпризом?
— Сюрприз будет и для тебя.
— Какой? Шепни на ушко.
— Шепну... В офицерских погонах. Летчик.
Ночью ехать в машине совсем не то, что днем, совсем не то. Впереди огоньки стоп-сигналов вытянулись, как птичий клюв. Встречные машины метут дорогу ближним светом, точно старыми, желтыми листьями. Осиновая темнота щурится, разглядывает нас через ветровое стекло, а Митя Котиков разглядывает дорогу, внимательно разглядывает, напряженно. Сворачиваем направо, налево... Так повторяется несколько раз. Митя щелкает переключателем. И фары вгрызаются в ночь белыми длинными зубами.
Сосны сторонятся нас. Виляет зажатая сугробами дорога. И вдруг, словно корабль, выплывает навстречу дача. Выплывает плавно, почти торжественно. И света в ней ничуть не меньше, чем на корабле.
Машина подкатывает к самому крыльцу. Выходим из машины. Митя прижимает к груди свертки, коробки. У крыльца останавливается. Кладет покупки на ступеньку. И, как мальчишка, подбегает к молодой елке, что растет напротив окна. Яростно трясет елку. Снег летит с нее, сверкая, будто салют. Салют в честь нашего прибытия...
Вику застаю на кухне. Вика, конечно, раздобрела. У ног ее вертится маленькая девочка. Даже не так — маленькая Вика.
— Это мой Светик, — говорит Вика.
Я приседаю, целую девочку в головку. Спрашиваю:
— Сколько же тебе годочков?
— Четыли, — бойко отвечает Светик.
— Скажи тете Наташе «шапка», — просит Вика.
Дочка напрягается, потом решительно выдыхает:
— Ш-шапка!
— А теперь «шар», — говорит Вика.
— Сал, — жалобно произносит Светик.
— Вот так, — сокрушенно разводит руками Вика. — Букву «ша» осилили только на слове «шапка». С буквой «эр» совсем плохи дела.
— Ничего, научимся. Правда, Светик?
Светик кивает! Выражение лица у нее взрослое-взрослое. Она вдруг подается ко мне и быстро говорит:
— Я слышала, как ветел поет свою песню. Он челный-челный летит.
— Не ветел, а ветер... — поправляет Вика.
— Ветел, ветел, — соглашается дочь.
— А почему ты не спишь? — спрашиваю я.
— А сегодня елка, — отвечает Светик и просит: — Расскажи мне сказку.
— Нет, — решительно отвечает Вика. — Тете Наташе нужно вначале раздеться.
— Тете Натасе?
— Да, — говорю я.
И мы втроем идем в прихожую.
Там меня ждет сюрприз... В офицерских погонах. Все верно.
— Здравствуй, Наташка, — протягивает руку Юра Глушков.
Какой он стал! Капитан, летчик...
— Здравствуй, Юра. Надолго в наши края?
— В очередной отпуск...
— Отпуск не то слово, — вмешивается в разговор Митя. — Правильнее сказать, само небо на целых тридцать суток отпустило Юрку к нам на землю. Высота, скорость — вот, милые мои девочки, где романтика. Это вам не зал заседаний суда, не конвейер фабрики...
— Папа, — громко говорит Светик, — ну, что ты гудис, как салик.
— Шарик! — смеется Вика. — Настоящий шарик, пузо-то какое...
Потом стол, шампанское и все, что полагается при встрече Нового года.
Где-то в середине ночи я и Юра, который ухаживал за мной весь этот вечер, вышли на крыльцо.
Было тихо. Красиво светилась елка у окна. Это ее Митя тряхнул в честь нашего прибытия.
Луч света касался разлапистых веток, и елка зеленела молодо, как чистая весенняя трава. Но до весны было еще далеко, очень далеко. Стояла первая ночь нового года. И снег лежал белыми сугробами. И воздух искрился морозно, озорно.
— Хорошо как, — произнес Юра, остановившись на крыльце возле самых ступенек.
— Ты похорошел, — почему-то сказала я. Сказала без зависти, без тоски, могла так сказать: «Ты высокий». — Изменился, На улице бы тебя не узнала.
Он засмеялся. Это был не смех пьяного человека, но Юра все-таки немного выпил, и его покинули застенчивость, сдержанность.
— Наташка, признайся, ты чего-нибудь замечала?
— Где? — с шутливым испугом оглянулась я.
— Лучше спросить: когда?
— Спрашиваю: когда?
— В школе.
— За кем?
— За мной.
— Ну что я могла заметить за тобой в школе? — ответила я весело, начиная догадываться, к чему идет разговор.
— Я любил тебя в школе, — со вздохом признался Юра.
— А после школы? — с напряжением улыбнулась я. Все-таки признание в любви всегда волнует, даже если оно запоздалое.
— И после школы... — приглушенно проговорил Юра, словно теряя голос.
— А когда же разлюбил?
— Ты вышла замуж...
— И чувства перегорели...
— Нет, не то, — сказал он и пошел вниз по ступенькам. Снег скрипел. Если бы скрип можно было записывать, как музыку, то следы сошли бы за нотные знаки, а сами ступеньки стали бы строчками. Но кому нужно записывать скрип? Такая мысль может прийти один раз в жизни, когда твой одноклассник ни с того ни с сего вдруг признается в любви, которая, как прошлогодний костер, угасла давным-давно и о которой ты раньше никогда не подозревала.
Спустившись с крыльца, Юра наклонился, слепил снежок и с каким-то отчаянным озорством запустил его в елку, в ту самую, что зеленела под ярким светом, как ранняя трава. Ветки дрогнули, брызнули полевой желтизной крошки снега, исчезли в темноте, словно их не было.
Юра повернулся ко мне спиной. Стоял, широко раздвинув ноги, будто собирался поднять тяжесть.
— Ты вышла замуж, и я понял, надо ставить крест на все мои надежды.
Мне казалось, оттуда, снизу, ему легче говорить со мной. Получалось что-то вроде разговора по телефону.
— Если надежды были, почему ты даже не заикнулся о них?
— Зачем? — с непосредственностью малыша спросил он и повернулся.
Я не сдержала улыбку. Вполне возможно, он не увидел ее. Крыльцо не освещалось; Свет через террасу падал прямо на снег, туда, где стоял Юра, где голубела промерзшим корпусом автомашина «Волга».
— А вдруг бы я ответила взаимностью?
— Никогда... Я знал, ты никогда не полюбишь меня. Это было как убеждение.
В голосе немного горечи. Впрочем, совсем немного, самую малость. Значит, забывается и первая любовь. И безответная.
— Ты страдал?
— Да. Но я понимал, нельзя навязываться. Ты должна сделать собственный выбор.
— Мой муж другого мнения. Он говорит: женщины, как и грибы, принадлежат тому, кто их находит.
— Сам придумал или кого цитирует?
— Возможно, и цитирует. Он очень начитан.
— А мне некогда читать.
— Полеты, полеты... — предположила я.