Страница 18 из 76
Сырые выгоревшие ставни с черными отвислыми замками прикрывали широкие окна буфета, где обычно красовались пестрыми этикетками плитки шоколада, серебристыми головками шампанское, скромно потупившись, стояли невзрачные бутылки с минеральной водой, лимонадом. Огороженный редким штакетником пункт проката пляжного инвентаря походил на свалку. Лежаки и шезлонги громоздились один на другом. Скоро их увезут на какой-нибудь склад, где они пролежат всю дождливую южную зиму.
На будке фотографии, маленькой, как скворечник, было написано мелом: «Закрыто до 1 июня следующего года».
Даже осводовская вышка, где обычно дремал дежурный, была сегодня пуста. Дверка над лестницей колыхалась, словно флюгер. С огромного плаката, закрепленного внизу на большом и прочном листе фанеры, как и вчера и позавчера, улыбался усатый боцман, предупреждая:
Я взбежала по лесенке. И оказалась на вышке. Села на перила. Свесила ноги. И, сложив ладошки рупором, закричала:
— Ау!
Снизу Люська смотрела на меня. Махала рукой:
— Слезай! Упадешь и сломаешь свои красивые ноги.
Но я не слезала:
— Ау!
Я была упрямая... Помню, однажды весной, было мне лет десять, вышла я из дому. Солнце! Обнять его хочется. Талый снег. И лужа — перед нашим порогом. Первая весенняя лужа. Вода в ней чистая, голубое небо над собой держит. А понизу кромка льда. На мне сапожки новые: черненькие, с белыми ободочками. Зачем же обходить лужу? Можно и прямиком. Решено — сделано. Шаг, второй... И не пойму, отчего, но я сижу в луже по пояс мокрая. Плакать хочется, но терплю. Смотрю по сторонам. Никто не видит. И на том спасибо... Вернулась домой. Переоделась вплоть до белья... Опять пошла на улицу. Вышла за порог. Стою перед лужей. «Нет, думаю, на этот раз твоя не возьмет. И не рассчитывай, что я обходить стану». Ступаю осторожно, смотрю под ноги. Метр уже прошла, два, три. И опять шлепнулась. Во всю спину. Даже платок намочила... Вернулась домой, нашла старенькое, куцее пальтишко, чулочки рваненькие. Словом, оделась кое-как — и вновь на улицу. И смотрю на эту лужу, как на врага лютого. «Не сдамся тебе, не стану дрожать перед тобой, осторожничать». Бегом по воде. Шлеп! Шлеп! Упала лицом вперед... Уж такой лед под водой был подлый...
Сижу дома, реву. Больше переодеться не во что. Мама приходит с работы, видит одежду мокрую. Спрашивает, в чем дело? Я не отвечаю. Только слезы о стол стучат, точно из горсти горошины. Соседка Сания все маме рассказала. Говорит:
«Упрямая девчонка растет. Упрямая... Отшлепать ее надо».
Мама возразила:
«Человек — не грибок, в день не вырастет».
— Ау!!!
Море с вышки кажется еще просторнее, еще грознее. О нем хочется думать как-то очень осторожно и с уважением.
Люська кричит:
— Смотри на берег! Может, хоть завалящий парень окажется.
Я посмеиваюсь. Я тогда была очень глупая. И, несмотря на печальную историю с белобородым Витей, Люськины разглагольствования о мужчинах воспринимала с каким-то дурацким интересом.
А Люська, которая считала себя красавицей опытной, учила:
— Их надо — раз-два... И обманывать, обманывать. И не признаваться. Не признаваться ни за какие клятвы на свете.
В чем не признаваться, я не поняла, но кивала ей.
Глаза у Люськи тогда горели, как у волчицы. И я смотрела на нее с восхищением. Потому что целовалась всего один раз в жизни. С мальчишкой из десятого класса. Да какой это был поцелуй — ткнулись носом в нос за дверью пустого коридора и разбежались...
Самое интересное, что Вика Белых обо всем сразу догадалась. Посмотрела на меня хитровато. Спросила шепотом:
— Целовались?
Я кивнула. Покраснела. И Вика покраснела тоже...
— Ау!
Я спрыгнула на песок.
— Мать, ты ненормальная, — сказала Люська. — Сломаешь ноги.
Но песок принял меня хорошо, спружинив. Ноги не разъехались. Я лишь немного взмахнула руками.
Мы пошли по стенке, которая тянулась вдоль берега, широкая, зацементированная, с железными, полинявшими от солнца раздевалками. Скамейки стояли здесь тоже часто, но сидеть на них не хотелось: уж такими обшарпанными оказались они за лето. Мы решили пройти до конца стенки, потом повернуть назад в город и в ближайшем кафе выпить по чашечке кофе.
Прошли с километр и, прежде чем повернуть, могли пройти еще столько, как вдруг в мутно-серой ложбине, возникшей на секунду между двумя волнами, я увидела голову человека. Море штормило так здорово, что о добровольном купании нельзя было и думать. Однако в течение целого мгновения я наблюдала что-то круглое, черное, очень похожее на голову человека, усталого, неспособного приподнять над волной даже свое лицо.
— Человек! — я, кажется, толкнула Люську. — Человек! Там человек!
Мы остановились. И минуты три смотрели на мутное море. Смотрели так напряженно и пристально, что у меня закружилась голова. Я прикрыла глаза ладонью... А когда открыла их, то вновь увидела что-то черное и круглое. Оно, покачиваясь, плыло на хребте пологой волны. И я поняла, что это не человек. И догадка осенила меня:
— Мина!
Разумеется, ни Люська, ни я никогда в жизни не видели настоящую морскую мину. Но мы очень любили кино. И охотно смотрели фильмы в кинотеатрах и по телевизору. Конечно, когда-то в каких-то фильмах про моряков нам и довелось это круглое, рогатое чудовище увидеть...
Переваливаясь с волны на волну, оно медленно приближалось к берегу.
Ох, ох, — вздыхали волны, и брызги летели вверх белые и мелкие. Стенка была подмочена не только с самого края. В двух-трех местах пена докатывалась до скамеек.
Подумалось: «Через какое-то время мина ударится о стенку. Над стенкой в десяти — пятнадцати метрах пролегает железная дорога. Если произойдет взрыв...»
— Бежим! Надо сказать кому-то про мину.
Сняв шлепки, подгоняемые и страхом, и ветром, и брызгами, мы побежали что было сил назад, к пляжу...
— Вот это кросс!
Мужчин было двое. Молодые. Примерно одного роста. Очень похоже одетые. Один, кажется, был грузин. Другой — светлый, курносый.
Фразу произнес грузин. Я посмотрела на мужчин. Они не внушали мне никакого доверия. И взгляды у них были игривые, несерьезные. Но кроме нас, четверых, никого больше на пляже не было. И я сказала:
— Там мина!
И показала рукой на стенку.
— Может, дельфин, — улыбнулся грузин.
— Вы шутите неумно, — я произнесла слова резко и даже зло.
Грузин покраснел. Второй, светловолосый, хлопнул его по плечу:
— В такой шторм дельфины не станут приближаться к стенке. Пойдем посмотрим, Демна.
— Идите к пятой раздевалке, — сказала Люська, до этого молча разглядывавшая мужчин.
— Все ясно, — светловолосый задержал на Люське свой взгляд. — Напротив пятой раздевалки.
— Смотрите не заблудитесь.
— Приложим усилия... А к вам, девочки, просьба. Если вы, конечно, не очень торопитесь. Постойте здесь до нашего возвращения и никого не пускайте на стенку. Вдруг и правда мина.
Люська сказала:
— Круглое и темное там плавало точно.
— Круглое и темное, — бодро повторил светловолосый и торопливо пошел вслед, за товарищем.
— Ну, как кадры? — спросила Люська.
Я возмутилась:
— Прекрати. Иначе я сейчас уйду...
— Сейчас польет дождь. Уйти ты можешь только в наш сарай. А там очень скучно...
— Пусть лучше сарай, чем такие знакомства.
Люська ответила спокойно, будто ее совсем не обидел мой тон. А может, и вправду не обидел.
— От тебя никто ничего не требует. Веди себя скромнее...
Со стороны висячего моста через сквер бежали пограничники. Лейтенант — в фуражке с ремешком через подбородок — крикнул:
— Девушки, немедленно бегом за мост.