Страница 12 из 76
Мы вошли в большую комнату, которая, может благодаря необычному освещению, показалась мне на редкость красивой. В простенке между двумя окнами, на маленьком диване, сидели парень и девушка в брюках. Они обнимались и курили.
Я думала, что белобородый Витя представит нас друг другу, мы поздороваемся. Но хозяин вел себя так, словно пары на диване не существовало вовсе, да и наш приход, казалось, остался для пары незамеченным.
Мы прошли к низкому продолговатому столику, у которого стояли три кресла. На салфетке, в центре столика, возвышались бутылки различной высоты и формы. Хозяин пригласил нас сесть в кресла и спросил, что мы будем пить.
Люська сказала:
— Коньяк.
— Вы тоже? — наклонился ко мне белобородый Витя.
— Нет, нет... — торопливо ответила я. — Что-нибудь сладенькое.
Витя понимающе кивнул, повернул голову в сторону обнимающейся пары и сказал довольно-таки грубо:
— Конденсатор, принеси льда и порежь лимон.
Парень вскочил с дивана быстро и проворно, не дожидаясь, когда подружка уберет руку с его плеча.
— Вы не граф Монте-Кристо? — спросила я.
— Нет. И даже не Ося Бендер, — почему-то вздохнул белобородый Витя.
Парень с обидной кличкой Конденсатор профессионально ловко и учтиво подал на столик лед и лимон, посыпанный сахарной пудрой. Подружка все это время оставалась на прежнем месте в какой-то полусонной позе, не делая никаких попыток заговорить с нами или присоединиться к нам. Когда парень вернулся, она вновь положила руку на его плечо и зажмурилась, как кошка.
Хозяин сидел спиной к этой странной, на мой взгляд, паре, не обращая на нее ровно никакого внимания, а я все думала над его словами: «Сегодня у меня очень тесная компания, близкие мне люди».
Любопытно... Насколько я могу догадываться, гостей представляют близким людям. Нас не представили. Значит, здесь есть или еще будет кто-то.
Белобородый Витя положил в фужер кусочек льда, кружок лимона, налил из одной бутылки, второй, третьей, сунул пластмассовую трубочку и подвинул весь этот агрегат ко мне.
— Пробуйте, — сказал он.
Я попробовала. Он спросил:
— Вкусно?
— Да, — из вежливости ответила я, потому что совершенно не разобрала вкус напитка.
Люська отыскала бутылку с коньяком, налила сама себе. Рюмка хозяина была наполнена, видимо, еще до нашего прихода.
— Давайте выпьем за наше знакомство, за эту чудесную встречу.
В прихожей какая-то женщина кому-то сказала, развязно и громко:
— Видела я тебя в гробу и в белых тапочках...
Белобородый Витя изменился в лице, оно стало заостренным, точно неживым. Резко повернулся к Конденсатору. Тот понял его без слов. Решительно встал и вышел в коридор. Послышался звук, похожий на пощечину. Жутко засмеялся мужчина.
— Выпьем за красоту и молодость, что так блестяще олицетворяет собой Наташа.
— Можно и мне?
Я не слышала, как встала с дивана подружка Конденсатора и подошла к нам.
— Немножко, совсем немножко, — сказал хозяин и строго посмотрел на нее. — Тебе еще нужно петь.
— Джина с соком, — попросила она, будто не слыша его слов. Голос у нее был густой, красивый. И глаза были красивые. Только взгляд мутный, словцо спросонья.
Она не стала цедить коктейль через полиэтилен, а выпила, как воду. И вдруг запела. Я никогда и не слышала раньше такого непохожего, сильного голоса.
Никто ей не аккомпанировал, да это было и не нужно, как не нужна оправа березовому листку или далекой сини неба. Она, конечно, пела не для нас, и, скорее всего, не для себя, и конечно же не для того парня, которого белобородый Витя почему-то называет Конденсатором. Она пела вообще — так стонет ветер, шумит ручей, шелестят травы...
Ее длинные светлые волосы, еще совсем недавно казавшиеся мне просто растрепанными, обрели теперь определенную цветовую законченность, и взгляд не поражал бессмысленностью. Он вписывался в облик этой странной молодой женщины, как важная, достойная деталь может вписаться в живописное полотно. Я и поймала себя на том, что рассматриваю эту женщину не иначе, чем произведение искусства, о котором никогда не слыхала раньше.
Дождь лизал окно. По стеклам катились капли. Катились, перегоняя друг друга, и казалось, что стекла пульсируют, как живая плоть, что они видят нас и слышат.
— До чего же у тебя противный голос, — сказали за моей спиной. Я догадалась, говорила та самая женщина, что несколько минут назад кричала кому-то в прихожей: «Видела я тебя в гробу в белых тапочках!»
Мне очень хотелось повернуться, взглянуть, какая она из себя эта особа. Но что-то подсказывало мне: не нужно, сиди, не обращай внимания.
Вновь раздался звук, похожий на пощечину.
Подруга Конденсатора опустила глаза, спросила, будто через силу:
— Во саду ли, в огороде?
— Нет, — сказал хозяин. — Хватит. Спасибо.
Потом он как-то устало откинулся в кресле, сказал, глядя в потолок:
— Конденсатор, проводи ее... Только не до самого дома. А то супруг опять будет проявлять шекспировские страсти...
У Конденсатора было маленькое лицо и очень густые бакенбарды. В движениях сквозила какая-то озабоченность или, вернее сказать, заданность, словно он следил за каждым своим жестом и шагом. Он взял подружку, певицу, чужую жену — не знаю, как называть ее — за руку. И они, не простившись, вышли из комнаты.
Я встала. Оглянулась. Кроме нас троих, в комнате больше никого не было.
Я сказала:
— Мне тоже пора.
— Посошок, — Витя взялся за бутылку.
— Будя, — я нарочно ответила шутливо, чтобы у него не возникло мысли, будто я чем-то недовольна и вообще...
— Я отвезу вас, — сказал белобородый Витя.
Разумеется, мы не возражали.
В прихожей была тишина. Дверь в другую комнату плотно прикрыта. Черт из княжества Лихтенштейн по-прежнему висел на стене и ухмылялся.
Дорога убегала от нас удлиненным серебристым пятном и красными точками стоп-сигналов, которые несли на себе машины, мчавшиеся впереди. Дождь, немного успокоившись, все же обдавал ветровое стекло водяной пылью. Дворники сновали по стеклу вправо-влево со строгим хронометрическим стуком. Выпучив глаза и шелестя шинами, как перьями, проносились встречные машины. Тогда я прижималась к спинке сиденья. И сердце замирало от страха.
Белобородый Витя вел свой «Москвич» с каким-то утонченным артистизмом, в котором не было ни старательности, ни небрежности, а только естественность, будто он и был рожден не ходить, а именно ездить на таком вот новеньком «Москвиче» вишневого цвета.
Первой мы завезли домой Люську, а теперь мчались по кольцевой дороге, чтобы где-то в районе Мытищ вырваться на Ярославское шоссе.
— Вы никогда не были ночью на машине за городом? — спросил он.
— Не была, — призналась я.
— Тогда свернем на Дмитров.
— Уже поздно.
— Еще нет и десяти.
— Все равно поздно. Мне завтра рано вставать.
— Ну и что? Спать будете, когда состаритесь.
— Говорят, тогда мучит бессонница.
— Бессонница — не совесть. Против нее есть снотворное.
— Никогда не пробовала.
— Вы еще много чего не пробовали, — усмехнулся он. И вдруг спросил: — Вам не понравилось у меня?