Страница 6 из 25
Отвергая пищу, они метались в горячке на дне шлюпки. Еще через четыре дня умер матрос Вишняков.
Накануне пронесся короткий дождь, и лежавший у кормы Вишняков неожиданно подполз к Мурашеву. Как ни в чем не бывало, точно стряхнув мучительный жар, матрос сел рядом с Андреем и внезапно попросил:
— Накинь на меня твой бушлат. Я немного продрог. Что со мной было?
Он задумчиво сидел всю ночь, обхватив руками голову, и все были уверены, что он поправился. Утром Нина, разделив консервы и соленые от морской воды сухари, к удивлению друзей, раскупорила еще одну банку, в которой оказались яблоки.
— Ешьте! — со смущенной улыбкой сказала она товарищам. — Сегодня праздник.
— Совершенно верно, — подхватил Бакута. — Седьмое ноября. Я еще вчера, когда делал зарубку, хотел поздравить.
Боцман каждую ночь ножом отмечал на левом борту шлюпки прошедший день. Это был его календарь.
Моряки встали и торжественно прокричали «ура». Крепко держась за руки, они запели гимн. Слабыми голосами пели они, и вдруг низкий бас Бакуты оборвался. Боцман отвернулся от друзей.
— Пропал мой голос, — тихо промолвил он.
Праздничный день приподнял настроение друзей, и боцман до заката солнца рассказывал, как в прежние времена он поражал всех своим несравненным басом. В воспоминаниях не замедлила появиться молодая, сказочно богатая англичанка. Однажды, как уверял боцман, на стоянке в Ливерпуле молодая миллиардерша услыхала его пение и, от восхищения потеряв рассудок, гналась за ним до Ревеля. Миллионы, брошенные к ногам певца, не помогли — каменный Бакута надменно отверг богатство и слезы красавицы.
На исходе тихой, безветренной ночи заснувшего было Головина разбудил прерывистый шепот. Открыв глаза, он с трудом разглядел в темноте возбужденного Вишнякова. Матрос, согнувшись, стоял на коленях и изо всех сил тряс онемевшую Нину. В каком-то неистовом припадке толкал он ее.
— Нина! Нина! Нина, гляди! Нева... — дрожащим голосом твердил он, указывая вдаль. — Нина, почему мы плывем по Неве? Смотри, сколько огней!.. Иллюминация!.. Да гляди же, Петропавловская крепость! Красные, синие, зеленые огни!..
Содрогаясь от радости, протянув руки, он плачущим шепотом повторял:
— Нева, Нева! Мосты!.. А народу, народу! Сколько народу гуляет по набережной!.. Флаги!.. Нина, скажи мне, скажи же: как это мы попали на Неву? И к празднику, к самому празднику поспели!
И вдруг, резко отбросив Нину, Вишняков вскочил на ноги.
— Мост! — вне себя закричал он. — Боцман, лево руля! Ребята, мост! Мост! Быки! Расшибемся! Куда вы, ребята? — в ужасе завопил Вишняков. — Быки, быки!..
И он бросился за борт. Не успел Головин опомниться, как Нина схватила Вишнякова за ворот рубахи. Через минуту они втащили его назад в лодку. Он всхлипывал и тихо про себя бормотал.
На рассвете он умер.
В шлюпке осталось четверо.
И еще девять суток, не встречая пароходов, плыла шлюпка в океане. На двадцать первый день четверо моряков плыли уже под палящим солнцем тропиков. По единодушному заключению Головина и Бакуты, шлюпка очутилась в центре Тихого океана, и теперь в любую минуту можно было ожидать спасения. Штурман и боцман твердо надеялись встретить один из многочисленных пароходов, совершающих рейсы из Америки в Японию и Китай. К этому времени подошли к концу все запасы продовольствия, а от недавно прошедшего ливня у моряков сохранилось лишь полведра пресной воды. Нина печально распределила остаток сухарей. Пряча в карман последний паек, Бакута обратился к товарищам с удивительной речью. Пораженные, слушали его Головин, Андрей и Нина.
Глава четвертая. РУКА НА БОРТУ
Бакута положил свои огромные руки на колени и, устремив на Головина тоскующий взгляд, спросил:
— Скажите, Александр Павлович: как я выгляжу? Сделайте одолжение. Мне это очень нужно знать.
— Отлично, — недоумевая, ответил штурман. — Я нахожу, что вы выглядите лучше всех.
— Я так и думал, — печально кивнул боцман. На мгновение едва заметное самодовольство промелькнуло в его глазах.
— К чему вы это спрашиваете? — осторожно осведомился Головин.
— Я сейчас все расскажу, — чуть слышно прошептал Бакута, — но слушайте меня внимательно, потому что я сию же минуту должен получить ответ.
Боцман задумчиво потер ладонями колени и, вскинув голову, гордо заявил:
— Хотелось бы мне знать — кто представляет себе, что способен съесть в один прием боцман Иван Бакута, моряк советского торгового флота?
— О-о-о, — откликнулся Мурашев, — кто же не помнит, как вы на «Звезде»...
— Боцман Иван Бакута, — величественно остановил Андрея боцман, — это человек, который играючи съедает буханку хлеба, котел борща или такую миску щей, в какой можно свободно искупать годовалого ребенка.
После этого неожиданного вступления боцман, несколько оживившись, продолжал:
— Однажды, — хотите верьте, хотите нет — в тысяча девятьсот восьмом году в Гамбурге я навел ужас на весь Сан-Пауль, когда на пари выпил бочонок пива и закусил всем, что было в буфете. Впридачу я мог еще слопать хозяйку биргалки. Таков был Иван Бакута. Надо вам сказать, что немец берет кружку пива, сосиски, сигаретку и сидит королем целый вечер. Но разве это дело для русского моряка? И совершенно понятно, что, когда ко мне подошла медхен и поставила на стол одну кружку пива, три сосиски и кружок хлебца, я, конечно, не стерпел издевательств. Я хлопнул бумажником по столу и загремел: «Милостивые государи, если к вам пришел честный русский моряк, то он не потерпит насмешки и не позволит морить себя голодом». Все сидевшие в биргалке поднялись из-за стола. Один из немцев с почтением подходит ко мне и протягивает руку. «Хотите пари?» — предлагает он...
— Боцман, вы что-то хотели спросить у меня, — вставил штурман, воспользовавшись моментом, когда Бакута, проверяя действие своего рассказа, повернулся к Андрею.
— Совершенно верно, — спохватился боцман, — вы уже, я думаю, слыхали, как я выиграл пари и что я съел в буфете этой поганой биргалки. Уверяю вас, теперь мы с этим запасом могли бы плавать еще суток десять.
Простодушный Андрей в восхищении пододвинулся к боцману, но Головин жестом приказал ему не отвлекать Бакуту.
— И вот, — заключил боцман, — для такого человека, как я, это не житье. Я не навожу паники. Я надеюсь, что продержусь не меньше вас, однако я хочу просить у вас, Александр Павлович, честного слова на тот случай, если я раньше всех отдам концы...
— Что с вами? — воскликнул Головин. — Я не узнаю вас, Бакута.
— ...если я отдам концы, — покачивая головой, повторил боцман. — Но... но, Александр Павлович, хотя вы и молодой человек, но я вас считаю настоящим моряком. Александр Павлович, я вам верю, как себе... И вы мне должны дать честное слово.
— В чем? — решительно потребовал штурман. — Говорите же наконец.
Неожиданно Бакута по-ребячьи заморгал глазами и вдруг взмолился;
— Дайте честное слово. Скажите, что вы, товарищи, не съедите меня, когда я...
— Боцман! Вы с ума сошли! — гневно прикрикнул на него Головин. — Да как вы смеете...
— Нет, нет... — засуетился на месте Бакута. — Не обижайтесь, дайте мне досказать. Я самый большой из вас. Мало ли чего на море не бывает! Я не боюсь за себя. Если я не выдержу и сыграю за борт, мне не страшно. Я боюсь за вас. Когда вы спасетесь... Вы, молодые советские моряки...
— Молчать! — окончательно вышел из себя возмущенный Головин. — Это подлость так думать.
— Подлость! Подлейшая подлость! — обрадованно подхватил Бакута. — Я этого и не думал про вас. Но море... Не обижайтесь, прошу прощения!.. Я просто потерял соображение.
В течение дня Головин не разговаривал с боцманом.
В безветренном, ослепительно синем океане, под горячим небом вяло опустился парус, и в тишине, изнывая от жажды, моряки лежали на дне шлюпки, пряча головы от солнца.
Над неподвижной водой проносились стаи легких серебристых летучих рыб. Сверкая на солнце, они, высоко взлетая, описывали дуги и неслышно исчезали, словно растаяв в прозрачном воздухе.